Неразрывная цепь - Гюнтер Ф. Вендт

Вскоре после начала тренировок Шепард начал страдать от головокружений и тошноты. Врачи поставили диагноз: болезнь внутреннего уха — синдром Меньера. Надежды на быстрое выздоровление таяли, и Шепард оказался в списке отстранённых от полётов — рядом со Слейтоном. Дик к тому времени занял новую должность — заместителя директора по операциям лётных экипажей. Желая не дать удручённому Шепарду выпасть из обоймы, он уговорил его взять вакантный пост главного астронавта. Вдвоём они правили железной рукой.

Слейтон и Шепард сосредоточили в отделе астронавтов огромную власть. Любой, кто рассчитывал на полёт, быстро усваивал: надо произвести впечатление именно на этих двоих. И двадцать семь астронавтов приступили к своим обязанностям, стремясь превзойти друг друга.

Из «Меркурия-7» в лётном статусе осталось четверо. Скотта Карпентера переключили на наблюдение за разработкой лунного модуля, и полёта на «Джемини» ему ждать не приходилось. Оставшиеся трое имели несомненный приоритет. Каждый уже слетал в космос, и их имена автоматически стояли в начале списка. Но требования к результатам были не менее жёсткими, чем для новобранцев.

Каждый астронавт отвечал за свою область специализации. В ней он был обязан стать экспертом, и место в списке отражало успехи в этом направлении. Одни занимались системами навигации, двигательными установками или системами жизнеобеспечения. Другие сосредоточились на катапультных креслах, скафандрах, вопросах ВКД или научных экспериментах. Направлений специализации было великое множество, и одному человеку не под силу освоить всё с достаточной глубиной. Каждый должен был в совершенстве изучить свой предмет, а затем передать коллегам главное из своей области. Учитывая число астронавтов в программе и количество запланированных полётов «Джемини», нетрудно было подсчитать: кто-то вообще не полетит. Конкуренция была жёсткой. Мало просто преуспевать. Нужно было ещё доказать незаменимость своей специализации для одного из предстоящих полётов.

Соперничество распространялось и на бесконечную череду тренажёрных учений. Операторы постоянно подкидывали какой-нибудь сбой или неожиданное условие. Ключ к успеху — готовность ко всему. Астронавты работали с огромным напряжением, отрабатывая знания до рефлекса. Каждый стремился превзойти других. Странная смесь товарищества и соперничества. Для одних это был спорт. Для других — дело жизни и смерти.

Мне Гас Гриссом казался самым знающим из всех. Он изучал корабль так глубоко, что постоянно удивлял инженеров: диагностировал неисправности раньше них. Очень, очень острый ум. Думаю, он проводил в Сент-Луисе, следя за строительством корабля, больше времени, чем любой другой астронавт. Компоновку кабины — расположение приборов и органов управления — можно во многом приписать именно ему.

Гас всегда понимал опасность космических полётов и считал знание главным залогом успеха миссии. Его экспертиза и преданность делу гарантировали ему высокое место в иерархии отряда. Конечно, не помешало и то, что он с Диком были очень близки. Мало кто решался вступить с Гриссомом в открытое противостояние.

Уолли превратился в настоящего педанта по части деталей. Он знал вещи и задавал вопросы, которых НАСА и подрядчики предпочли бы не слышать. Мне это нравилось. Он приходил на совещания и напрямую ставил людей перед проблемами. Все быстро поняли: если в шкафу есть скелет, лучше от него избавиться или иметь железное объяснение, прежде чем садиться за один стол с Уолли. Вместе с Питом Конрадом он умел разряжать напряжённые ситуации шуткой. С обоими было одно удовольствие работать.

Джон Янг тоже был острого ума. Он мог бросить реплику на совещании, которая пройдёт мимо тебя. А минуты через три вдруг дойдёт, что он имел в виду. Джон говорил с южным акцентом и был немногословен. Но слова всегда попадали точно в цель. И как Уолли — ему было всё равно, кто ты: инженер или вице-президент. Называл вещи своими именами. Я знал: не стоит преподносить ему что-либо как факт, если нельзя это доказать или подкрепить документально. С годами он стал незаменимым помощником в решении межведомственных конфликтов. Не всем он нравился, но честно признав это, любой вынужден был согласиться: его вклад был огромным.

Том Стаффорд был мне особенно близок. Он жил по двум простым правилам: не ври мне и не обещай того, что не собираешься выполнять. Если Стаффорд что-то говорил — это было верно, как золото. Не важно, с кем он разговаривал — с уборщиком или начальником. Если обещал — всегда держал слово.

Разумеется, тогда никто не мог знать, но Нилу Армстронгу было суждено занять исключительное место в истории. Пожалуй, не самый харизматичный человек, он, безусловно, был одним из самых профессиональных в работе. Любую тему, которой касался, изучал до мельчайших деталей. Работал не торопясь, тихо и безупречно. Армстронг явно не укладывался в привычный образ астронавта. Скорее напоминал педантичного инженера и держался особняком. Большинство согласились бы: заводить друзей ему было нелегко.

Базз Олдрин был из третьего набора астронавтов. Незадолго до этого он защитил докторскую по орбитальной механике в Массачусетском технологическом институте и держался несколько в стороне от остальных. Он носил своё воображаемое величие открыто и считал, что стоит особняком от всех. Некоторые находили его высокомерным. Неудивительно, что он стал довольно большим одиночкой, и мало кто спешил с ним сближаться.

Ещё один представитель третьего набора, который запомнился мне, — Джин Сернан. Едва тридцатилетний, он, казалось, с самого начала думал только о Луне. Был чрезвычайно увлечён. Что бы ни предстояло сделать — он всегда хотел сделать больше. Объяснишь что-то — он хочет копнуть глубже. Нередко мне приходилось собирать группу инженеров, потому что он хотел досконально разобраться в какой-нибудь системе. У него была одна идея-фикс: «Я хочу на Луну и сделаю для этого всё». У Джина был настоящий дар слова. Он всегда выражался предельно ясно и умел быстро расположить людей вокруг. Когда был чем-то доволен, непременно хватал тебя за руку и одаривал широкой уверенной улыбкой. Говорить «спасибо», когда считал, что ты сделал что-то хорошо, ему было совсем не трудно.

Вся программа «Джемини» на протяжении 1964 года отставала от графика — видимо, из-за ряда проблем в разработке, с которыми НАСА боролось в 1962–1963 годах. Первый пилотируемый полёт мы первоначально надеялись провести в октябре 1964-го, но вскоре эта идея рухнула. Расходы значительно превышали бюджет, а ракета «Титан-2» доставляла немало головной боли. С первых же испытательных пусков была обнаружена значительная продольная вибрация. Она могла нагружать полезный груз до 5 g в осциллирующем режиме — намного больше того, что