Далёкие, близкие - Андрей Седых

Эти три дня мы почти не расставались, жили странной, бредовой жизнью, и я узнал от него многое, о чем до сих пор лишь догадывался... Теперь я вспоминаю отдельные моменты нашего свидания. Ехали мы на извозчике, специально, чтобы убедиться, что за нами никто не следит. На одной из улиц наш экипаж налетел на чужой фаэтон... Это были ужасные минуты. Что если бы составили протокол и полиция узнала, что Бурцев катается по городу в обществе Азефа? Помню еще, как мы зашли в ресторан завтракать, — мы почти сутки ничего не ели и страшно проголодались. Я спросил бифштекс, а Азеф заказал лишь блюдо картофеля.

— Что это вы? Почему не мясо?

— Я вегетарианец, — скромно потупившись ответил этот мясник, пославший на виселицу не мало людей.

Это было мое последнее свидание с Азефом. Больше никто из русских революционеров его никогда не видел. На прощанье я протянул ему руку, — борьба кончилась, — и Азеф, колеблясь, пожал ее... Потом он исчез.

В Париже, прямо с вокзала, я отправился в редакцию ’’Матэн”. Редактор выслушал мой рассказ. Он был ошеломлен. Я написал статью и он взял с меня слово, что никто не будет знать о поездке до следующего утра. Написанная статья лежала на редакторском столе до 2 часов утра: он боялся сдать ее в набор, чтобы сенсация не стала как-нибудь, путем ’’утечки”, известна в других газетах. В два часа статья была набрана и на утро ее передали по телеграфу во все концы мира... Сейчас даже трудно себе представить, какое впечатление она тогда произвела.

Но и через двадцать лет взволнованный рассказ Бурцева поразил меня своим необыкновенным драматизмом. Я спросил почему вообще он посвятил всю свою жизнь борьбе с провокацией, и Бурцев сказал, что без этого была немыслима революционная работа.

— При старом режиме был, конечно, не один Азеф, но азефовщиной я занялся, потому что в ней олицетворялась некая определенная система.

После провала революции 1905 года я стал замечать, что ряд крупных эсеровских заговоров, в которые было посвящено лишь небольшое число партийцев, делались известны охранке. Как? Логика говорила, что среди эсеров должен быть предатель. Я начал мысленно перебирать всех их, одного за другим, никого заранее не освобождая от моих подозрений. И вот, постепенно у меня сложилось убеждение, что именно вокруг Азефа, бывшего одним из столпов партии, возникли страшные провалы.

Больше всего меня поразило, что Азеф, глава Боевой Организации, спокойно прогуливался среди бела дня в Петербурге... Мало-помалу, путем ряда выводов, беседуя с известными мне охранниками, я пришел к заключению, что Азеф и есть главный провокатор... Остальное вам известно: возмущение эсеров, суд надо мной, в котором участвовали Крапоткин, Вера Фигнер и Лопатин, и где меня обвиняли Натансон, Савинков и Чернов. Суд продолжался месяц и, в конце концов, мне удалось доказать свою правоту: Азеф бежал.

На этом заканчивается, собственно, рассказ Бурцева. Но несколько дней спустя он вызвал меня в свой отель в квартале Пантеона и подарил мне на память напечатанную на машинке рукопись ’’Как приходилось разоблачать Азефа?". Внизу он написал своим бисерным, мало разборчивым почерком: ’’Отрывок из неизданных воспоминаний Вл. Бурцева”. Не знаю, остались ли эти воспоминания неизданными до конца жизни Владимира Львовича, но рукопись я сохранил, и перед тем, как писать о Бурцеве, вновь перечел ее. Вот отрывок:

’’Помню, когда я однажды провожал после заседания суда Веру Фигнер, к которой я питал глубочайшее уважение, и мы шли с ней во время дождя под зонтиком, она, обращаясь ко мне голосом, в котором я слышал и личное доверие ко мне, и безграничную ненависть за то, что я делаю, говорила мне:

— Вы — безумец, вы — слепец! Вы не понимаете, что вы — орудие Департамента Полиции. Вы клевещете на лучшего члена нашей партии, на нашу надежду. Нет человека вреднее вас! Разве вы не понимаете, что когда вам будет ясна ваша ошибка, вам не останется ничего, как только застрелиться!

То, что я должен застрелиться, если бы я увидел, что ошибся, это я слышал от очень многих и никогда не возражал против этого. Наоборот, я сам говорил, что вполне с этим согласен, что если я, действительно, когда-нибудь приду к мысли, что я ошибаюсь, то я, конечно, застрелюсь.

Однажды ко мне пришла моя хорошая знакомая С. Р. Лапина, член ”Б. О.”. Она стала убеждать меня в том, что я страшно, преступно ошибаюсь и клевещу на Азефа. В конце бесплодного разговора она с негодованием, в очень резкой форме, прямо сказала мне, что если я когда-нибудь приду к заключению, что я ошибался, то я должен буду застрелиться.

На эти слова я ответил ей вопросом:

— Ну, а если вы ошибаетесь?

— Если мы ошибаемся, то всем нам надо перестреляться!

Когда Азеф был разоблачен, она вскоре в Париже застрелилась”.

Не трудно представить себе, что пережил Бурцев в эти три недели, пока продолжался разбор его дела. Затем суд прервал свои заседания и именно во время этого перерыва произошло чудо: стало известно, что тайно от своих друзей в это время Азеф съездил в Петербург для получения инструкций от Департамента Полиции. Далее в рукописи Бурцев трогательно и довольно наивно рассказывает, как после этого отношение руководящей группы эсеров к нему изменилось, как его с глазу на глаз обнял Савинков и признал свою ошибку...

Много темных и страшных людей можно было встретить в окружении Бурцева.

В неосвещенном коридоре его отеля Владимир Львович вечно шептался с какими-то субъектами старательно отворачивавшими свои лица от случайных прохожих. Бурцев торопливо хватал нового пришельца за руку и говорил:

— Пойдите в мою комнату и подождите. Сядьте там на кровать, что ли...

Дело в том, что в крошечной комнатушке Бурцева, напоминавшей тюремную камеру, помещались только колченогий столик, умывальник и кровать, — места для стула не оставалось... Но и на кровать трудно было присесть, — вся она была завалена рукописями, старыми комплектами ’’Общего Дела”, какими-то письмами, бумагами. В былые времена среди таинственных посетителей Бурцева были кающиеся охранники и провокаторы, желавшие ’’облегчить душу”. Потом их сменили невозвращенцы и матерые чекисты, искавшие работы ”по специальности”. От них Владимир Львович узнал, между прочим, много подробностей похищения ген. Кутепова, — в частности от бывшего берлинского чекиста Андрея Фихнера, который, по его собственному признанию, лично участвовал в этом преступлении. Между прочим, весь эффект разоблачений Фихнера был сорван корреспонденцией из Берлина, напечатанной в ’’Возрождении”. В