Далёкие, близкие - Андрей Седых

Живу один, грозят выгнать.

У нас ведь ’’уплотнения”. Да куда мне идти!

С моим советским паспортом я переписываюсь с Россией. И первое, что узнал: смерть нашей дочери.

О издании моих книг пока не может быть и речи: очень мудрено мое, а по-иному писать не могу.

Кланяюсь вашей жене: Серафима Павловна ее так любила. Еще раз спасибо за память”.

По привычке за подписью нарисовал какой-то мудреный значок и пояснил: ’’Это моя обезьянья тамга”.

Всякий раз, приезжая в Париж после Второй мировой войны, я навещал Ремизова. Он даже не старел, как другие писатели его поколения, а как-то дряхлел, врастал в землю, — тот ужас, который я впервые увидел в его глазах в день бомбардировки, навсегда в них остался. Теперь он совсем походил на старого сказочного гнома, как-то особенно горбился и уж совсем ничего не видел, только различал неясные контуры. Изредка появлялся ’’африканский доктор” и выводил его на прогулку. Сердобольные русские дамы (он называл их ”утятами”) заходили прибрать немного квартиру, накормить и почитать вслух... Грустная была это жизнь, но Ремизов не сдавался и никогда не сидел сложа руки: вел дневник, поддерживал переписку с друзьями, записывал удивительные свои сны.

Весной 52 года я напечатал в ’’Новом Русском Слове” статью о ремизовском ’’Обезволпале”. Сейчас же А. М. откликнулся:

’’Спасибо за память: вспомнили Обезволпал.

Открыта 45 лет тому назад в Москве. Сколько великих прошло через эту виноградную Палату, а я остаюсь несменяемым канцеляристом, теперь заштатный, так под грамотами и подписываюсь.

Обезьяньи грамоты вносили и в самую темь нашей жизни только веселость и никто никогда не оскалился схватить меня себе на зуб.

Потому и Вы с улыбкой вспомнили меня. И ’’Повара” — мою ’’живую жизнь” почувствовали.

Н. Р. С. что вы послали получил, спасибо. Поклон вашей жене — певунье. Жду вас, авось застанете меня в здравом уме и сердцем открытым к слову. Живу по-прежнему на рю Буало среди книг и в словесных затеях. Только что вернулся из путешествия к берегу Ледовитого Океана от камчадалов.

Алексей Ремизов”.

Весной 53 года я побывал у него. Все в квартире на рю Буало выглядело теперь более запущенным, серым. Потускнели даже бумажные чертяки и абстрактные конструкции из серебряных бумажек. На стене в передней все еще были развешаны записочки, которыми пользовался Ремизов, выходя из дому. Старинной вязью, разноцветными чернилами, на бумажках было выведено:

— Ушел на полчаса.

— Сижу на пятом этаже.

— Пошел в магазин за молоком.

Но записочками этими он уже почти никогда не пользовался, выходил очень редко, а больше сидел в ’’кукушкиной” и, несмотря на летнюю жару, был в своих ’’шкурках”, — очень стал зябнуть.

— Окончательно ослеп, — первым делом сообщил он мне шепотом. — Вижу только последнюю строчку, а прочесть написанное не могу. А все же, — вот смотрите!

Встал, добрался до полки со своими сокровищами: толстыми папками с рукописями, приготовленными к печати и с альбомами, — он отлично рисовал и любил не только записывать, но и зарисовывать свои сны. А снилось ему не только повседневное, — иногда беседовал во сне с Пушкиным, видел Гоголя, Достоевского, Льва Шестова, а то вдруг — всякая нечисть. Вот один его сон:

”И я увидел: Пушкин.

И совсем-то он на себя не похож, ни на один портрет: курносый. А около на столике кофий.

’’Спасите, говорит он и показывает, пять невест”.

И в моих глазах пять красных языков.

”И всех разобрали”, говорит Пушкин и читает: немецкий, французский, английский...

И я понимаю, что теперешний Пушкин профессор языковедения и спасать его не от чего — без языка нет речи”.[17]

— Издал я за долгую свою жизнь 88 книг, а вот еще — сколько! — с гордостью говорил Ремизов, осторожно проводя руками слепого по корешкам папок. — Это бумажное наваждение объясняю не моей графоманией, а перерывом в 18 лет моего книжного существования. 18 лет не мог найти издателя. Последняя моя книга ’’Образ Николая Чудотворца” в 1931 году, и только в 1949 — ’’Пляшущий Демон”. За эти 18 лет я сделал 400 рукописных альбомов, в них больше 4.000 картинок. А сколько обезьяньих грамот, подписанных собственнохвостно обезьяньим царем Асыкой!

Пауза. Приблизился и совсем уже заговорщицким шепотом:

— Вы кавалер Обезьяньего Знака 1-ой степени Обезволпала, Обезьяньей Великой и Вольной Палаты. Вы храните, а много ли осталось, кто еще помнит?! В России была грамота у Анатолия Федоровича Кони, у Горького, а здесь у Наталии Владимировны и Исаака Вениаминовича Кодрянских. Новых по слепоте не написать.

Мы еще поговорили и я стал собираться. И Алексей Михайлович на прощанье:

— Жаль, что Вы так кратко. И чаем я вас не мог напоить особенной, московской заварки. Вы сейчас в дальний путь, а я напишу вам в Нью Йорк.

Он написал.

”Вы меня очень обрадовали вашей памятью. Я помню вас мальчиком, начинающим, а теперь вы книги имеете, неделю, как получил от вас ’’Шарманщика”. Первый забеглый Утенок прочтет мне вашу книгу. Мне любопытно послушать мелодию шарманки и какими словами выговаривает (шарманит). Картинку с обложки перенесли в текст, а я не догадался перенести своих ведьм, оборвут. И семгу принесли, дорогое кушанье, но что для меня неожиданно — вы в дорогу! Я вам успел только рассказать о моем поводыре (ему бы по городам медведей водить) африканском докторе, как 40 километров летел и очутился в Руане, — такая сила автомобильного крыла!”

Тут я вспомнил рассказ его:

— Африканский доктор водит меня под руку. Только условие, — через дорогу он переводить не должен, в пьяном виде под автомобиль попадет, и меня убьет. Было с ним так: африканский доктор готовился к своим именинам и уже накануне начал пить, с самого утра. А замечтавшись на улице попал вдруг на крыло грузовика. Его подняло и пролетел он сорок километров и пришел в себя только в Руане. А оттуда полицейский отправил его по месту жительства — в госпиталь Бусико.

И Ремизов с гордостью повторял:

— Экая силища. Сорок километров пролетел!

Не помню точно, в какой это было приезд, кажется в 49 году, Ремизова привели на один из ’’четвергов” к Буниным. Узнавал он людей по звуку голоса, но Бунин даже в слепоту Ремизова не верил и как-то особенно насмешливо и бодро в этот вечер говорил:

— Это он притворяется. Старики это любят — немного прибедниться.

И,