Далёкие, близкие - Андрей Седых

— Дедушка, а дедушка! Прочтите нам ’’Сказку о рыбаке и рыбке”!

Ремизов встал, поднял кверху клочки своих густых бровей и начал объяснять, что голос у него слабый и глухой, а комната — как пробка, и читать ему трудно.

— Не притворяйся, дедушка, читай! — закричал Бунин.

И певуче, нараспев, с особыми ударениями, Алексей Михайлович начал читать пушкинскую сказку. Замечательная у него была манера чтения: каждое слово сверкало и была в голосе какая-то внутренняя, едва заметная ирония. Между прочим, Ф. Степун правильно говорил, что Ремизова самого нужно читать только вслух, очень медленно. При обычном торопливом чтении вся прелесть ремизовской прозы, узорный подбор его слов, особая конструкция фразы, — все это теряется для читателя.

Ремизову предлагали вернуться в Россию. Отказался: куда же ехать, когда свою собственную улицу в Отэй страшно перейти, а вдруг — автомобиль?

Вскоре после окончания войны, когда в советском посольстве на рю де Гренелль появились, — не на долго, — многие видные эмигранты, Богомолов пригласил к себе и Ремизова.

Ремизов пришел. Была зима и он надел теплую куртку, сверху еще что-то и вырядился в белые башмаки, — не то по бедности, не то белые башмаки должны были сыграть роль елочной, серебряной бумаги, которой украшал свою жизнь Алексей Михайлович.

Вышли Богомолов и Молотов. Полпред поздоровался и, не зная, как начать разговор, спросил:

— Ну, как поживаете, Алексей Михайлович?

И Ремизов, подняв кверху свои круглые очки, певуче ответил:

— Благодарю. Хорошо. Только вот что-то мышки мои стали пошаливать. Беспокоят меня.

Богомолов немного испугался.

— Как, мыши? Разве у вас в квартире есть мыши?

— Есть, — покорно сказал Ремизов. — Висят под потолком на ниточке.

Богомолов, видимо, не знал о ремизовском зверинце и замолчал. На этом беседа на политические темы закончилась и в Россию Алексей Михайлович не поехал. А позже друзьям жаловался:

— Посадили меня и на все вопросы я ответил. А разговаривать сам не мог. Все расплывалось, в глазах рябило и скакали лягушки.

Мало кто понимал и любил ремизовские писания. В них раздражала стилистическая вычурность писателя, некоторая даже, не всегда понятная абстрактность, внутреннее издевательство, чрезмерное пристрастие к описанию всяких ’’африканских докторов”, неправдоподобность снов, бесконечная чертовщина, которую позаимствовал Ремизов у Гоголя и которую возвел он в некий литературный и даже житейский стиль.

О том, что его мало кто читает, он знал, и говорил с горечью, что кончает жизнь ”в кругу незамеченных”:

— Работаю, стиснув зубы. Говорят — пишу не понятно. А я не могу снижаться до понимания людей, которые не дают себе труда подумать над тем, что читают... Да и кто читает? Вот, французы признают меня, переводят, а русские — нет.

В словах его была настоящая печаль, но не все справедливо. Ремизова не только читали, по Ремизову многие учились. Он оказал большое влияние на Замятина, Пильняка, Шишкова, Пришвина, Пастернака и на многих других современных писателей. И это понятно, — за всей косноязычностью Ремизова были у него особые, редчайшие слова, давно забытые людьми, выисканные в древних московских рукописях, и слова эти у Ремизова оживали, загорались новым, удивительным блеском. Никто так не писал сказок и не умел рассказывать и толковать сны, как А. М., — недаром его книга сновидений названа ’’Мартын Задека”. Был Ремизов быть может наиболее русским из всех русских писателей: в каждой его строке чувствуется особенная, ’’Взвихренная Русь”, рождались у него образы необычайной красоты, яркие словесные молнии бороздили небо. Жаль, — за всеми его чудачествами и даже юродствами многие не доглядели большого писателя... И была у Ремизова огромная любовь и жалость к человеку. А его самого не всегда жалели.

Он умирал долго и мучительно. Это подробно описано в замечательной книге Н. Кодрянской, без которой не обойтись, если изучаешь Ремизова. Смерти А. М. не боялся.

— Я вижу переход — я верю — тут это и конец нашей жизни, — говорил он.

Пока были силы, Ремизов кое-как сам вел записи и дневник, но многое из записанного в последнее время разобрать нельзя: строчки сливались, он писал иногда одну фразу над другой. Потом стал диктовать ’’утенкам”. Записи эти открывают подлинного Ремизова. Если могло быть сомнение в его искренности, если ремизовские усмешки и литературные причуды заставляли людей недоверчиво относиться к его писаниям, чтение последних записей доказывает, что Ремизов именно такой: очень странный и сложный человек, смотревший в глубину вещей, и в жизни которого правда всегда переплеталась с фантастикой. Если предположить, что однажды он придумал для себя маску и играл роль, то с годами маска эта стала настоящим его лицом. Ибо трудно представить себе, чтобы перед лицом смерти, в период тягчайших душевных испытаний и страданий, человек мог продолжать играть какую-то роль. Прочтите потрясающее описание смерти Серафимы Павловны в ’’Розовом Блеске” Ремизова, и это страшное смешение большого человеческого горя, любви, покорности судьбе и собственной растерянности с его бредовым путешествием по Парижу, наподобие колдуна из гоголевской ’’Страшной мести”, с тоска в глазах, ’’запутанных паутиной”... В такие минуты роль не играют, не подыскивают оригинальные, образные выражения. Человек лежит в темной комнате и думает словами вечными:

— Что есть срок человеческой жизни, люди, звери, рыбы и птицы? Люди, звери, рыбы и птицы, всем нам и каждому отведен свой век и отпущена своя доля: одним на счастье, другим, как мне, на горькое счастье, а третьим на радость...

И тут же — беседа с Достоевским, и сон: художник Анненков, в руках зеленая папка, рисунки к ’’Ревизору”... Потом лицо Рылеева, и Михаил Струве в валенках, и ’’черненький зверек на кривых ногах”... Нет, этого не придумаешь... Это Ремизов.

В ’’Розовом Блеске” есть одно страшное место. В церкви, на отпевании, кто-то подошел к нему и сказал, как приговор, одно слово:

— Несчастный!

”И я глубоко затаил в себе это слово, как Раскольников свое ’’убивец”.

Последние записи его, приведенные в книге Кодрянской, были глубокие и важные. Свет вокруг погас, он ничего не видел, не мог читать или писать и только — думал:

— ...Надо сойти с ума, чтобы поумнеть. Отойти от навязчивости определений — взглянуть на мир другими глазами.

— ...Много думал о слове: как-то не так понимают, когда заводят речь о словесном ’’хитросплетении”. Забывают, что слово — живое существо, а не побрякушка и свинцовый типографский набор.

— ...’’Надо терпеть” — с этого начинается день. Терпеть со стиснутыми зубами. Чувствую, надо как-то не