Далёкие, близкие - Андрей Седых

Скажите мне на милость, почему это русские люди так любят заниматься политикой? Вот в России теперь почему-то обязательно надо быть коммунистом, а я не коммунист, от политики устал, никогда она меня не интересовала и люблю я только пение. Да ведь и пением не давали мне заниматься там спокойно всякие ’’Всерабисы”.

И Шаляпин сказал мне фразу, которую я тут же записал, и которую, конечно, никогда не воспроизведут его официальные советские биографы, всячески старающиеся доказать, что великий русский артист стремился вернуться на Родину, но что его не пускало туда ’’алчное окружение”:

— В Россию я не вернусь. Довольно. Мне в России ’’морду горчицей вымазали”... Вот здесь в Европе, ни немцы, ни французы, ни англичане, никто не приходит и не требует от меня, чтобы я обязательно выступал против китайцев. Нет уж, от китайцев увольте! Слышал я, меня там эксплуататором называют. Так ведь не рабочих я эксплуатирую, а свой собственный голос. И шампанское пью, ежели это им не нравится, за свои собственные, заработанные денежки...

Позже, в наших беседах, возвращался он к этой теме неоднократно. Конечно, был Шаляпин глубоко русским человеком, по России тосковал, чувствовал себя связанным с ней глубокими, органическими узами. И свой вынужденный отрыв от России, от родной русской природы, от русского театра, переживал болезненно. Иногда спрашивал:

— Скажите на милость, почему должен я петь в Бордо или в Мюнхене, а не у нас в Саратове? По настоящему хотел бы я жить в моей деревушке Старово, во Владимирской губернии. Дача у меня была там славная. Сколотили замечательный дом из сосновых бревен. Речка под боком, — мы с Костей Коровиным рыбу удили, потом купались и на берегу уху варили... Оказалось — все это буржуазно. Должно быть сделали там какой-нибудь колхоз.

Вот как странно у меня судьба сложилась. Вышел я из этого самого пролетариата, образование получил в приходском училище. Так и остановился на первых четырех правилах. Много пришлось поработать, многому самому научиться, чтобы потом Бориса сыграть... Был я всю жизнь рабочим, а вот — наложили на меня всякие контрибуции, да из России выжили. Не знаю кому сколько, а мне торжество пролетариата обошлось без малого в четыре миллиона рублей. Бог с ними, с деньгами этими! Не в наследство получил от отца-писаря! Сам нажил, своим трудом... Звали меня в Россию вернуться, звали... Надо было поклониться...

И, с лицом, внезапно налившимся кровью:

— Не люблю кланяться. Ни царям, ни псарям!

Его звали. И полпред Красин, с которым Шаляпин иногда встречался за границей, и Алексей Толстой и, в особенности, Горький. Федор Иванович отвечал уклончиво: подписаны контракты, занят, да и впустят ли?

По свидетельству Е. Пешковой, Максим Горький обратился с этим вопросом к самому Сталину.

— Что же, — ответил Сталин, — двери открыты, милости просим...

Приглашение это было немедленно Федору Ивановичу передано, но он не пожелал им воспользоваться.

Однажды, в веселую минуту, рассказал мне Шаляпин такой случай. Было это через год или два после его отъезда из России, когда жил Федор Иванович еще по советскому паспорту.

Из полпредства явился чиновник. Очень любезный. Осведомился о здоровье, об успехах. И вкрадчивым голосом напомнил, что по соглашению с Наркомпросом, перед выездом за границу, Федор Иванович пообещал некий процент своих заработков отдавать правительству. Должок накопился порядочный…

Федор Иванович выслушал чиновника одобрительно, почти радостно кивая головой:

— Совершенно справедливо... Так, так... Конечно, надо заплатить. Да я сейчас, одну минуточку.

Вышел в соседнюю комнату, порылся в письменном столе и нашел старую чековую книжку Петербургского Международного Банка, — хранил ее, как реликвию... Выписал чек на шестизначную сумму в рублях и с торжеством вынес представителю советской власти:

— Пожалуйста. В Петербурге и получите с моего счета. У меня там несколько миллионов рублей осталось.

И, вспоминания об этом случае, Шаляпин неизменно начинал весело смеяться.

Со времени смерти Шаляпина не прекращается спор о том, думал ли он когда-нибудь серьезно о возвращении в Сов. Россию?

Вот что рассказала мне как-то за обедом у общих друзей, вдова покойного Мария Валентиновна:

— Федор Иванович в гневе бывал страшен... Так вот, живи он в Советской России, он не выдержал бы. Бутылкой мог убить.

Бывали у него в Москве такие страшные припадки гнева. Однажды какой-то комиссар в театре начал доказывать, как много, дескать, советская власть делает для искусства. Федор Иванович вдруг вспылил:

— Да какая же это власть? Г..., а не власть! Что она в искусстве понимает?!

В те времена это еще могло сойти ему с рук. А другой раз какой-то советский сановник начал поучать Федора Ивановича, как надо понимать пролетарское искусство. Шаляпин побелел, встал, взглянул на него и загремел:

— Ты кого учишь, сукин сын! Я царя Бориса понимаю, а твоего пролетарского искусства понять не могу?! Вон отсюда, пока я тебя с лестницы не сбросил!

И Мария Валентиновна заключила:

— По России Шаляпин тосковал. Но вернуться в Советскую Россию никогда не собирался.

Шаляпин вечно был в разъездах, уезжал с концертами в далекие страны, но в Париж неизменно возвращался с радостью. Париж был связан с воспоминаниями юности, с триумфальной постановкой ’’Бориса”, привезенного Дягилевым. В Париже была семья, был его дом.

Однажды попал я на авеню Д-Эйло в тяжелый день: у Шаляпина была простуда, а на следующий день предстоял спектакль в опере. И, как всегда в таких случаях, он нервничал, не находил себе места и горько жаловался на свою судьбу:

— Ведь я здоров физически, — говорил он. — Так здоров, что, пожалуй, готов в цирке с кем угодно бороться. А тут заложило нос, — придется весь день сидеть у камина, по стариковски, и думать: буду петь, или надо отменить? В такие дни на душе так обидно становится, что иногда я спрашиваю себя: а не лучше было бы послушаться отца и стать сапожником? Очень хотел отец из меня сапожника сделать. И жил бы я теперь припеваючи, тачал бы сапоги первый сорт... Бил меня отец под пьяную руку и кричал при этом:

— В дворники надо идти, скважина, в дворники, а не в театр! Что в театре хорошего? Мастеровые вот как живут: и сыты, и обуты... А ты в тюрьме сгниешь!

...Походил по комнате, остановился перед зеркалом, с беспокойством на себя