Далёкие, близкие - Андрей Седых

— Смотрите, сейчас китайца покажу.

Подтянулся, напряг мускулы и, правда, из каких-то морщинок на животе сложилось лицо смеющегося китайца.

Обращаясь к жене:

— Ну, ладно, мадам, вы теперь выйдите, а то будет хуже, чем китаец. Я переоденусь и пойдем, выпьем чего-нибудь, отпразднуем.

Затем сосредоточенно берет со стола бутыль со стоградусным арманьяком и подливает в бокалы:

— В Виши был, печень лечил... Теперь вот арманьяком себя вознаграждаю. За Ваше здоровье!

Церемонно поднимал бокал, слегка прикрывал глаза и вдыхал ’’букет”... И ноздри при этом трепетали.

У меня было в Париже несколько писем Федора Ивановича, они пропали во время войны. Случайно сохранилась только одна открытка, полученная после этого сезона в Виши. Шаляпин уехал отдыхать в Котерет, в Пиринеях, а мы в Овернь, на озеро Шамбон.

’’Милый друже мой! — писал Федор Иванович. — Спасибо за статью и за открыточку. Ваша милая память была мне очень приятна.

Я вижу на озере вашем красиво и приятно. Надеюсь хорошо отдохнете. Поцелуйте ручку жене и примите мой сердечный привет.

Ф. Шаляпин”

Было другое лето, когда мы гостили в Сэн Жан де Люс, у наших старых друзей М. В. и Л. М. Розенталь. В самом конце бухты, у мыса Сэнт Барб, стояли две виллы Федора Ивановича ’’Изба” и ’’Корсар”. Утром он приходил на узкий волнорез, где я купался и ловил бычков. Шаляпин неизменно был в ослепительно белой шелковой рубашке с галстуком-бабочкой, в белых фланелевых панталонах. Даже в деревне на отдыхе, сохранял он всю свою элегантность.

Мы долго прогуливались по набережной, смотрели, как в море выходит флотилия рыбачьих судов на ловлю туны, и Федор Иванович любил рассказывать, как в молодости, на Волге, он вдруг стал страстным рыболовом и теперь иногда мечтает заехать в глушь, чтобы была речка или озеро с запрудой и мельницей, и чтобы можно было посидеть на бережку с удочкой в руке... Говорил во время этих прогулок больше Шаляпин. Я слушал и старался запомнить и вернувшись домой как можно точнее записать его слова, — изменив стиль Шаляпина, весь оборот его речи, можно было рассказ только испортить.

Сохранилось у меня с этих времен много таких записей, — иногда просто отдельные, поразившие меня фразы. Например, как-то речь зашла о Рахманинове. Шаляпин остановился и, с высоты своего громадного роста поглядев на меня, сказал:

— Рахманинов? Это, друже, гора, горище. Я в жизни никого не боюсь, а перед ним трепещу.

Очень скоро и с удивлением я заметил, что исключительный свой талант драматического артиста, собственно игру, Шаляпин в себе не особенно ценил. Пение для него всегда было на первом месте, превыше всего. И, замечательно: Федор Иванович, весьма любивший всяческое перед собой преклонение, по отношению к своему собственному искусству был критиком строжайшим, ничего себе не прощал. Если чувствовал, что пел не так, как нужно, или голос не звучал, — комплименты резко обрывал, становился мрачнее тучи.

— Я-то знаю, — говорил он, барабаня пальцами по столу. — Меня не обманешь. Вот вы все игрой восхищаетесь, а я больше всего боюсь, как бы игрой не загипнотизировать зрителя и не помешать ему зрелищем слушать музыку... Что говорить, — игра важна и я над ней не мало работаю, но если подумать — вещь не такая уж премудрая... Надо забыть самого себя. Если играю Бориса, чувствую себя Борисом. Когда пою Варлаама — чувствую себя беглым монахом и пьянчужкой Варлаамом.

— Да ведь чувствовать себя Варлаамом можно, — возразил я, — но у Вас получается, а у другого, который тоже старается почувствовать, ничего не выходит. Правды нет, и зритель ему не верит, сколько бы он ни старался и не жестикулировал...

— Жест! — прервал Шаляпин, — жестом у нас в опере любят злоупотреблять, но только что же? Стоят на сцене два десятка здоровенных мужиков с наклеенными бородами и протягивают, как по команде, руки к дирижеру... Не люблю я в жизни, а тем более и в опере всякую фальшь, даже освященную и узаконенную традициями, и не даром говорили, что я — нарушитель всех трафаретных приемов на сцене. Вот, милый, запомните, что я вам сейчас говорю: настоящий жест, это не размахивание руками и не движение тела, а движение души...

В послеполуденные часы, когда спадал зной, мы отправлялись посидеть в саду ’’Корсара”. Как-то, встретившийся по дороге мальчишка газетчик сообщил:

— Видели? Приехал мосье Шаляпин. Только что гулял по набережной...

И, с нескрываемым восхищением:

— Здоровый такой... Вот, должно быть, пьяница!

Я рассказал Федору Ивановичу о мальчишке, — рассказ был к случаю, так как Шаляпин в честь гостей распорядился открыть громадную бутыль крепчайшего арманьяка. Прихлебывая спиртное из широкого бокала он с невинным видом спрашивал:

— Ну, скажите на милость, — откуда пошла эта легенда, будто я — пьяница? Бывало, откроешь какую-нибудь бульварную газетку и читаешь: ’’Нам передают, что вчера вечером известный артист Ш. на четвереньках искал выхода из ресторана ’’Олимпия”. А выпил я с кем-нибудь за компанию всего-то одну бутылку шампанского... Или возвращается домой из трактира пьяный купчишка, еле на ногах держится. Ну, конечно, жена его начнет ругать, — бесстыжие, мол, твои глаза, опять нализался. А купчишка удивляется:

— Я — пьян? Вот Шаляпин, так тот выпил!.. Четыре бутылки один раздавил!

Федор Иванович, мастерски изобразивший сцену с пьяным купчишкой, равнодушно добавляет:

— Пью за завтраком и обедом красное французское вино. До двух бутылок в день, и очень хорошо себя при этом чувствую. А алкоголя мне нельзя, врачи не позволяют.

Иногда, в те дни, когда Марья Валентиновна особенно сурово поглядывала на бутыль, мы скромно пили чай в саду, под зонтиком, на площадке, усыпанной ярко-желтым гравием. Потом уходили в гору по тропинке, к развалинам старинного испанского монастыря. Шаляпин долго искал во Франции дачное место, которое напоминало бы ему Россию, так и не нашел, но очень полюбил береговую полосу у испанской границы. Здесь был простор, в лицо всегда дул свежий, соленый и немного влажный ветер. Внизу, под обрывом, пенился прибой... Впереди мелькало синенькое, ситцевое платье Даси, младшей дочери, в которой Федор Иванович души не чаял.

Как-то отправились мы гулять с местным жителем-контрабандистом. Был он баск, в неизменном синем берете, — еще сейчас помню его смуглое, обветренное лицо. Рассказывал Чикито о своей работе и о том, как безлунными ночами баски пробираются горными тропинками, прислушиваются к малейшему шороху, готовые к