Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

– Ты что, с восьми пошел?

– Нет, я в девятом на второй год оставался.

– Болел, что ли?

Есть люди, которым все надо знать. Я уже хотел было сказать, что действительно болел болезнью Крейтцфельдта-Якоба, которая считается смертельной, но вот выжил и хожу на тренировки. Но вместо этого вдруг взял и сказал как есть:

– Родители у меня тогда развелись, а я учиться бросил.

Снег косо летел, и долговязый сутулый Захар, в своем вечном капюшоне, шел, нагнувшись против ветра, сунув руки в карманы. И вдруг он говорит:

– Извини.

Я подумал, что ослышался:

– Что?

– Извини, говорю, – повторяет Захар.

Вы-то его не видели, не знаете. И я не знаю, как объяснить, но, в общем, ему не свойственно извиняться. Очевидно, я своей откровенностью «задел какую-то струну в его сердце», как выразился бы мой папа.

Мы простились на перекрестке. Нам дальше было в разные стороны.

А вот уже потом, после этого, я встретил Чингисхана с приятелями. Они вышли из кино. Смотрели про Темного Рыцаря или Железного человека, не помню. Черные лужи перед кинотеатром светились синим и розовым. Снег таял на асфальте.

Я спросил их, как фильм.

– Говно, – ответил Хан.

Хан такой человек, которому ничего в жизни не нравится, все он ругает. И школу, и кино, и даже когда пиво пьет – кривится. «Зачем тогда?» – не понимаю я. А вот Баллону, наоборот, все нравится.

– Нормальное кино, – сказал он, – особенно когда он там летел!

И Баллон, вытянув руки, изобразил, как летит какой-то супергерой. И рожу такую сделал.

– Тебе надо актером стать, Баллон! Они и бухают много, как ты любишь… – сказал Грек.

– Тебе откуда знать, Грек? Ты с ними бухал?

Грек – это не прозвище, это фамилия. Он и похож на грека, маленький, смуглый, с вьющимися черными волосами. Глаза у него всегда смеются. А имя – Никодим. Но все зовут его Дима. А чаще просто Грек. Отец у него священник, самый настоящий. И Грек не стесняется этого и сам верит в Бога. У него даже футболка такая со здоровенным вышитым крестом.

Однажды его отца, который на работе называется отец Иннокентий, вызывали в школу. Не из-за футболки с крестом, конечно. А поговорить. Ну, про то, что его сын общается с такими вот, как Хан, Баллон, Жустик. (Есть еще такой.) Что они плохо влияют. А папаша Грек, отец Иннокентий, задумался и говорит завучу, спасибо, мол, что предупредили, но повлиять на него в этом вопросе я не могу. А завуч говорит ему, как же вы не можете, разве у вас нет авторитета? Вы же, мол, в церкви, то-се, уважаемый, и сын ваш тоже с крестом ходит на футболке, хотя у нас общая школьная форма существует. «Я говорил с ним уже по этому поводу, – отвечает Грек-отец, – а он мне знаете, что ответил? Но ведь и сын Божий – с кем общался, папа? С мытарями, проститутками – с падшими, одним словом. И спрашивает меня: разве я выше Христа, чтобы брезговать ими?»

Завуч, как услышала про падших проституток, прекратила беседу. А нам все это сам Грек-младший потом пересказал со слов Грека-старшего. У них дома все открыто, без секретов, на доверии. В общем, поэтому никто ни Грека, ни его отца не троллит по части религии и вообще.

– Мне, – отвечает Грек Баллону, – не обязательно с ними бухать, чтобы…

Но тут подходят две девушки. И одна из них как раз вот та самая Лиза. Привет, говорят, привет, в кино, и вы в кино? «А вот этот про что, интересный?» – спрашивают они. Хан весь подобрался: «Классный фильм! – говорит. – Пойдем, девчонки!»

Баллон ему говорит: «Ты же, мы же уже…» А Хан кричит: «Я только трейлер смотрел, классный!» А Грек ничего не говорит, смотрит, смеется.

В общем, пошли мы в кино. Лиза со своей подругой Наташей. И мы с Ханом. Баллон с Греком не пошли. Не захотели по второму разу. Я тоже не собирался. Само получилось вдруг.

Я к тому времени уже познакомился с Лизой, все-таки в одном дворе живем. Пару раз болтали, так, ни о чем. Она училась в двадцать пятой школе. А мы с Ханом, Баллоном и Греком в одиннадцатой.

Лиза… Она красивая, но это неважно. То есть в том смысле, что красивых много, но не все же нравятся. Она особенная. У нее взрослый голос. Такой глубокий и даже слегка хрипловатый. Ей такой голос совсем не должен подходить, а он, наоборот, подходит, но как-то так неожиданно. И еще она всегда держится очень прямо (потом узнал, что занимается танцами), и когда она говорит этим своим голосом, то всегда прямо и как-то медленно смотрит собеседнику в глаза. Я не знаю, как это, а вот именно «медленно» и редко улыбаясь. Ей как-то и не нужно этого. Обычно девчонки беспрерывно хихикают. Она совсем другая.

Наташа, ее подруга, та все в кудряшках, как пружинки, колечках, браслетиках и вся звенит, трещит без умолку.

А после кино снова снег шел. Опять таял в лужах. Мы брели по набережной. Тут тоже есть набережная, только речная. И пароходы стоят речные. Они красивые, но маленькие. А здесь они считаются нормальными, даже большими. Лиза спросила меня:

– А у вас там какие пароходы?

Какие пароходы! Вот сидишь летом на пирсе, ловишь камбалу на самодельную закидушку с кусочками цветного поролона на крючках вместо наживки. А перед тобой, рядом, стена стоит стальная метров пять в высоту или семь. Ватерлиния покрашена красным или зеленым. Вот тебе и пароход. Между пирсом и бортом вода гладкая, блестит, и по борту отсветы такой золотой сеткой ходят. Как про это расскажешь?

– Вот смотри, там стоит этот белый теплоход пассажирский, – указал я Лизе, но как бы и Наташе тоже, и даже Чингисхану, но на самом деле только Лизе, потому что это ведь она у меня спросила. – Вот у него водоизмещение тысяча тонн, ну от силы полторы. А у среднего морского судна двадцать тысяч тонн водоизмещения.

– Такой большой?

– Да! И это еще не большой считается. Бывает, больше ста тысяч тонн водоизмещения! – радуясь за наши суда и ловя Лизино удивление, сказал я. – А такие, как этот, мы в судомодельном кружке сами склеивали!

Она засмеялась. Я говорил, что она редко смеется?

– Ты лапшу-то с ушей стряхивай, а то он тебе насвистит, – сказал Хан.

– Да