Восток на рубеже средневековья и нового времени XVI-XVIII вв. - Коллектив авторов

Глубокий сон и дряхлость недвижного Востока стали самыми распространенными метафорами в Европе. Наиболее четко эти взгляды нашли свое отражение в историко-философской концепции Г. Гегеля (1770–1831), который рассматривал Восток как некую «первоначальную» форму человеческой цивилизации, которая лишь на Западе двинулась по пути прогресса. С этого времени Восток в массовом сознании Европы стал представать как олицетворение «варварства», как воплощение грубости, бескультурья, жестокости и лени, органичной неспособности к интеллектуальному и нравственному развитию.

Соответственно жители Востока утратили уверенность в своих силах. На первых порах предпочитали говорить об «упадке» своих стран, о бездарности и неспособности правителей, затем, особенно во второй половине XVIII в., об «отсталости», прежде всего, в военно-техническом отношении. Подобного рода настроения постепенно охватывали все страны Востока: сначала верхи общества, города, лимитрофные и приморские районы, затем низы народа и более глубинные области. Параллельно этому менялся взгляд на европейцев. Высокомерное, пренебрежительное отношение, едва прикрывавшееся дипломатической учтивостью, в XVIII в. (в Китае позже) уступило место неподдельному интересу, доброжелательности и даже стремлению в чем-то походить на европейцев. Если в XV в. византийцы (в Индии и Китае европейцев практически не знали) смотрели на жителей Запада как на людей, стоящих ниже их в культурном отношении, то в XVIII в. положение коренным образом изменилось. Люди Запада стали восприниматься как носители хотя и чуждой, но достаточно высокой культуры, особенно в области науки, техники и образования.

Таким образом, к концу XVIII в. изменившееся соотношение сил стало фактом, признанным как на Западе, так и на Востоке. В чем же причины выявившегося отставания Востока? Кто и в чем виноват? Ответ на этот, казалось бы, простой вопрос вызывает тем большие затруднения, что с позиций сегодняшнего дня трудно себе представить, как это Запад до 1683 г. был более бедным и слабым регионом, что над ним постоянно висела угроза завоевания с Востока. Это тем более трудно, писал А. Тойнби, что, «хотя господство Запада было установлено совсем недавно, его рассматривают, как если бы оно было всегда».

Как уже отмечалось в гл. 2, на рубеже Нового времени все ведущие цивилизации Старого Света находились на примерно одинаковом уровне развития. Европа даже несколько отставала в экономическом и военном отношении. Так что же произошло? Что вывело Европу вперед, обеспечило ее господство во всем мире? Или — иначе — в чем причины отставания Востока? Почему он занял подчиненное положение, стал объектом мировой истории?

Явно не заслуживают внимания весьма простые и наивные представления, объясняющие отставание Востока вторжениями кочевников или иноземными нашествиями. Они действительно случались и приводили к разрушению производительных сил, к крупным опустошениям и депопуляции, соответственно задерживали и даже отбрасывали назад развитие целых стран и регионов. Но нашествия и разрушительные войны никогда не были особенностью Востока. Достаточно вспомнить ужасы Реформации и религиозных войн в Европе. Только в результате Тридцатилетней войны (1618–1648) население Германии сократилось с 20 млн. до 7 млн. человек. По своим масштабам подобного рода бедствия вполне сопоставимы с завоеваниями Тимура или Джелалийской смутой, опустошившей целые страны Ближнего Востока.

Еще более надуманной является теория об ограблении колониальных и зависимых стран, некогда распространенная в советской и вообще марксистской историографии. Суть ее сводится к тому, что «невиданный до тех пор по своим масштабам систематический грабеж» неевропейских стран привел, с одной стороны, к разорению и обнищанию Востока, затормозив его «нормальное» развитие, с другой — позволил Европе в ходе так называемого первоначального накопления аккумулировать «громадные денежные суммы», необходимые для развития промышленности.

В конечном счете это обрекло страны Востока на «длительную консервацию феодализма и колониального рабства», а на Западе ускорило процесс развития капитализма, который в силу своей «прогрессивности» обеспечил Европе господствующее положение в мире.

Во-первых, несмотря на многочисленные попытки, не удалось выявить ни масштабы «невиданного грабежа», ни соответственно суммы «первоначального накопления». Более того, оценки баланса «платежей» Восток-Запад, произведенные историками, показали, что ничего подобного в истории не происходило. Конечно, отдельным европейским авантюристам удавалось сколотить на Востоке довольно крупные личные состояния. Но общий итог взаимных грабежей, военных авантюр и мирной торговли, своего рода «платежный баланс» Восток-Запад, в течение XVI–XVIII вв. неизменно складывался в пользу Востока.

Богатства, захваченные испанскими и португальскими конкистадорами, голландскими и английскими пиратами, более чем уравновешивались призами варварийских, оманских и малайских пиратов, а также монопольно высокими ценами, которые восточные правители устанавливали на свои экспортные товары. Хронический дефицит Запада в торговле с Востоком покрывался массированными поставками драгоценных металлов. Около Уз серебра, добывавшегося в Америке в XVII–XVIII вв., осело в Азии, покрыв 80–90 % европейского импорта из стран Востока. И это не считая доходов от войн в Европе и пиратства. Одним словом, золотые миллионы текли не с Востока на Запад, а с Запада на Восток. Иначе говоря, в свете бухгалтерской отчетности рассуждения об «ограблении» народов Азии и Африки как одном из каналов «первоначального накопления» исчезают как мираж, как чисто идеологическое наваждение.

С экономической точки зрения все многообразие контактов Восток-Запад в XVI–XVIII вв. (торговый обмен, грабежи, войны) имело своим следствием отток драгоценных металлов из Европы на Восток и способствовало росту сокровищ, находившихся в руках азиатских навабов, мандаринов и пашей. Возникает совершенно другой вопрос, который еще в 1957 г. сформулировала шведский историк Ингрид Хаммарстрём: «Почему Западной Европе американское золото было нужно не для накопления сокровищ и не для украшения святилищ (как это было в Азии и у туземцев Америки), а для пополнения находящейся в обращении денежной массы, т. е. как средство платежа?»

Во-вторых, вызывает сомнение реальность самого «первоначального накопления» как исторического феномена. Не касаясь всех аспектов этой проблемы, в том числе связанных с аграрной историей Европы, хотелось бы все же подчеркнуть, что Восток при этом не играл никакой роли, как если бы его вообще не существовало. Ни торгово-колониальная экспансия европейских стран, ни все золото Востока не имели никакого значения в ускорении научно-технического и экономического прогресса Европы в XVII–XVIII вв., тем более не являлись «основой» индустриализации Запада.

Как показал анализ биографий британских промышленников и их бухгалтерских книг, промышленная революция в Европе, во всяком случае на ее раннем этапе (1760–1815), происходила без участия торгового и банковского капитала. Почти все основатели новых промышленных предприятий были людьми довольно скромного состояния, в большинстве своем выходцами из деревни. Они, конечно, использовали сложившуюся до них инфраструктуру свободного рыночного хозяйства, но в целом промышленное грюндерство было совершенно особой сферой деловой активности и происходило за счет собственных источников финансирования. Бухгалтерские книги первых британских фабрикантов не фиксируют ни ссуд, ни кредитов, полученных из сферы торговли или банковского дела. Другими словами, если в ходе колониальных авантюр создавались отдельные