Большевизм и христианская экзистенция - Федор Августович Степун

За истиной, не претендующей быть абсолютной, Степун отрицает право считаться и называться истиной. И неспособность противников большевизма одолеть его он склонен объяснять не чем иным, как тем, что для большевиков чувство ненависти, хоть неправедно, но абсолютно, тогда как у их противников относительные ценности не способны вызвать воодушевление и одержимость.

Что хуже, Степун возлагает ответственность за вырождение революции в большевизм не на прямых виновников, а на жертвенную русскую интеллигенцию, «вышедшую из Петровской реформы». Рядом с этим он признает, что для русской интеллигенции, как и для по–европейски веровавшей либеральной демократии в России, «свобода была синонимом всего истинного, доброго, — великим оправданием мировой истории перед Господом и человечеством».

Никакой непоследовательности в этом автор не усматривал.

Заглядывая в будущее, Ф. А. Степун провидел: «Речь пойдет не о христианской политике, а о трезвой политике христиан, не о восстановлении святой Руси, никогда не существовавшей, а о новом устроении подлинно гуманной, о каждом человеке пекущейся, юридически и морально ответственной, чуждой классовой борьбы и партийной ненависти демократии».

Так писал Ф. А. в 1959 г. в немецкой книге «Большевизм и христианское существование».

Эта краткая «памятка» преследует ограниченную цель: объяснить, почему и далекие по своим духовным истокам люди в конкретных случаях и по отдельным вопросам могли и идейно сближаться с людьми разного толка и «духа». Этому способствовали, конечно, и лично–добрые отношения, как и обратно — сближение на общем деле укрепляло личные отношения.

Закончу признанием, сделанным в прошлогодней статье. Хотя от большинства взглядов и оценок Ф. А. Степуна я всегда отталкивался, он тем не менее сыграл в моей жизни благотворную роль идейного «катализатора», способствовавшего уяснению и формулировке моих собственных взглядов и оценок. И за это я был и остался — и, думаю, не я один — ему признателен.

В. Полькух. Тьма не хочет отступать. 430

Памяти Федора Степуна

В заключение своего жизнеописания Федор Степун написал: «Пожалуй, мы знаем <…> внешне весьма хорошо, что случилось в России после нашей высылки, а также что происходит сейчас. Но тьма перед нашими глазами несмотря на это не хочет отступить». Федор Степун написал эти слова под вечер своей жизни, которую он как раз и посвятил попытке проникнуть сквозь эту тьму.

Он теперь мертв, но по–прежнему все еще «тьма, лежащая над Россией, чувствуется и в человеческих душах». Потерпел ли Степун неудачу? Не закончилась ли с его смертью в Мюнхене просто судьба еще одного эмигранта, иллюзия которого об излечившейся Родине и ожидающем ее мессианистическом возрождении питала его до самой кончины, была мотором и бензином этого вытесненного на край истории человеческого существования?

Кто был знаком со Степуном, понимал уже при первом с ним столкновении, что он не мог предаваться ни бесплодной страдальческой тоске изгнанника, ни горечи политической тщеты, ни отчаянию из–за неконтактности иноземцев. Поскольку, хотя он и любил Россию, у нас он был у себя дома. Не только потому, что отец его был немцем по происхождению, не только потому, что годы учения он провел в Гейдельберге под руководством Виндельбанда — это было очевидно. Волевым актом он из своей собственной ситуации, как из некоей модели, сделал историософские выводы и отправился на поиски Европы, в которой Восток и Запад находятся в одном ранге и в сущности должны быть представлены как однородные части, — Европы, где Россия была форпостом против Азии, а не азиатским клином, вбитым в Европу.

И в этой Европе помещал Степун свою Россию, Россию великих заданий, Россию, которая, став своего рода религиозной категорией, должна была, наконец, глубоко пасть, ибо «великие народы падают глубоко». Этому «греховному падению русской идеи» Степун посвятил все свои, прямо или кружными путями идущие к делу, но весьма существенные размышления и исследования. Духовноисторическая генеалогия большевизма поставлена глубоко верующим человеком в связь с феноменом русского символизма, с вопросом о переходе от веры к тотальному неверию и с амбивалентным явлением веры в неверии, в глубочайшей одержимости, когда вера возмещается абсолютизацией понятий.

Он понимал тотальность христианской веры как ответ на тотальность извращенной противоверы. Не каждый захочет следовать этой альтернативе и не каждый захочет принять субъективные признания и опыт Степуна в качестве чего–то фундированного и того, что следует осуществить. Но едва ли кто–нибудь сможет уклониться от силы излучения и воздействия личности Федора Августовича Степуна. Он был один из немногих, чьи тезисы могли вызвать сомнение, но тем не менее достоверность их была выше, нежели у других. Он смел через три ряда студентов позвать Наташу, свою жену, чтобы попросить ее принести ему книгу, дабы удостоверить какую–либо цитату, даже если ему это для дальнейшего хода его мысли и не требовалось, поскольку он знал опасность абстрактной понятийности, а подобной импровизированной интермедией он оживлял контакт со слушателями, выглядел живым человеком из плоти и крови.

Федор Степун, мыслитель, соединивший в себе Германию и Россию, умер. Он нас многому научил. Но важнейшим, быть может, было даже не его учение, а его экзистенция, сама сущность его бытия, которое навсегда останется у нас в памяти, а потому мы уже никогда не пройдем мимо так горячо любимой им России.

Х. Кун. Фёдор Степун 431

Лев Шестов умер в 1938, Бердяев в 1949; и вот, когда в феврале этого года закрыл глаза Федор Степун, целое духовное движение подошло к концу. Оно представляло «другую Россию» по сравнению с большевистской Россией, а потому неминуемо должно было завершиться в изгнании. Первоначально и оно было революционным в своем отношении к царской власти. Но как религиозно–философское течение оно питалось российско–православной набожностью, вдохновляясь пророчествами Достоевского и одновременно продолжая традицию мистико–спекулятивной философии Германии. Степун, его последний и энергичный представитель, стал также, издав незадолго до своей смерти книгу «Мистическое мировоззрение» (Мюнхен, изд–во Ханзер. 1964), его историком.

В своей великодушной манере Федор Степун признавал, как сильно он обязан немецким университетам. Было бы справедливым и не слишком уж дорогим для немецких университетов тоже признать, что ему они обязаны еще больше. Как почти все русские мыслители XIX столетия и нашего времени, был он воспитан на немецкой академической философии, прежде всего на немецком идеализме. В своих воспоминаниях он рассказывает о своих студенческих годах в Гейдельберге с восхитительной смесью теплой привязанности и дистанцирующего юмора — в той манере человеческой любви, что исключает сатиру, которая была ему весьма свойственна. Изгнанный со своей Родины, смог он там,