Рассказы 35. Главное – включи солнце - Артур Файзуллин

она брела медленно, неохотно. Углы листов торчали из наспех связанной папки. Мы поравнялись, но мама шла, не поднимая головы. У подъезда помедлила. Снег прилизал ей волосы, затемнил плечи и спину, закапал папку в руках. Но мама все равно не спешила, только встала под козырек, с которого срывались капли и разбивались в лужах.

Она была красивая.

И Тёма ее увидел. Раз увидел молодого отца, то и ее тоже, хоть ничего и не сказал. Увидел то, что давно ушло безвозвратно и причиняло боль своей реалистичностью. Они были как настоящие – мама и ее «Сереженька». И теперь не я одна могла их видеть изо дня в день, прежних, влюбленных, как, наверное, мы с Тёмой.

Как скоро он поймет? И как я должна ему все объяснить?

Страшно хотелось поговорить с Шу, а я так и не спросил ее номер. Где и как искать ее теперь? Караулить у подъезда? Я вышел на балкон и взглянул вниз.

Она сидела на скамейке под фонарем и смотрела в мое окно. Лицо ее посуровело, она ткнула в меня пальцем, явно повелевая вернуться в кровать. Мне стало стыдно.

А утром мама натянула легкую куртку, сбрызнула завитки у скул лаком. Папа зачесывал волосы назад и выглядел раздраженным. Он явно повздорил с мамой и, как обычно, оказался крайним.

Ссора их, разумеется, не могла миновать меня, поэтому мама, даже не взглянув в мою сторону, чуть ли не по слогам проговорила:

– Будь любезен узнать домашнее задание у одноклассников.

Я лишь кивнул. Они ушли, оставив меня с таблетками и мыслями о том, что мне привиделось вчера. Мог ли я бредить столь ощутимо, столь выпукло и объемно? Я и теперь в деталях видел молодого папу в старомодном кепи и ту женщину. Мог ли я выдумать ее? Пожалуй, мог. Но существовал один человек, который тоже видел или не видел ее.

Поэтому, стоило двери закрыться за родителями, я нацепил куртку и кроссовки и вышел на улицу. Спина мгновенно взопрела, а в горле наливались и пульсировали миндалины. Но я решительно направился к подъезду Шу, намереваясь звонить во все квартиры четвертого этажа, пока не найду ее. Она, конечно, могла быть в школе или в музыкалке, но и это бы меня не остановило. Я должен был ее отыскать.

На двери был кодовый замок со стертыми тройкой, пятеркой, семеркой и девяткой. Я нажал на них, но ничего не произошло. Попробовал снова и снова, асфальт подо мной держался неустойчиво. Я отошел и сел на скамейку, пережидая муторный шторм. Неожиданно из подъезда вышла маленькая сгорбленная женщина, и я узнал ее – это с ней папа ехал в троллейбусе! Может быть, я и бредил, но она, эта самая женщина, не взглянув на меня, будто я вовсе не существовал, прошла мимо.

Я хотел крикнуть ей, что отец едет вместе с мамой, и она, эта женщина, опоздала. И что ей не следует так смотреть на моего отца, никогда не стоит. Пусть у них с мамой не ладится, но ее это не должно касаться. Как будто нет других мужчин! И вообще, отец смотрит на нее с жалостью – она должна была заметить. Потому что у таких бесцветных женщин не может быть иначе – они всегда будут проигрывать ярким и смелым, как мама. Бессмысленно ждать иного…

Но, пока я все это проговорил внутри горящей головы, женщина уже ушла.

– Я же велела тебе лежать дома! – донесся сквозь шум в ушах звонкий голос.

Шу стояла в проеме, сложив руки на груди, в том же клетчатом платье.

И тогда я вдруг понял, почему они с той замшелой женщиной живут в одном подъезде.

Что-то изменилось в Тёмином взгляде за то мгновение, пока я стояла на крыльце.

Он ничего не сказал и ничего не спросил, мы просто поднялись вместе, четыре пролета ступенек, крашенных в кирпичный цвет блестящей краской, мимо пыльных подоконников с кактусами и банками для окурков, не держась за облезлые перила, – поднялись и зашли в бабушкину тесную квартиру. Жужжал желтоватый холодильник, в окно падал слабый белый луч. Я налила Тёме чай из фарфорового чайника в нарисованных ягодах.

Мы молчали, пока Тёма не сказал:

– Так значит, она – твоя мама?

Мне так хотелось коснуться хотя бы края ее платья, чтобы ощутить его теплую колючесть. Чтобы убедиться: я не сошел с ума, а Шу – существует на самом деле.

– Да, – через паузу признала она. – Но я не думала, что так получится. То есть… Дай объясню, не перебивай только, ладно? Просто я однажды проснулась, а она жива, понимаешь? На кухне картошку жарит. Но я-то точно знала, что ее уже нет.

У нее перехватило горло, и, чтобы занять паузу, она встала и подошла к рассохшейся оконной раме в водоэмульсионной краске.

– Выходит, что это? – собравшись, продолжила Шу. – Присмотрелась, календарь на стене – январь. Подумала: может, машину времени изобрели, а я и не заметила? Подошла к ней, что-то спросила, а она мимо смотрит. И говорит со мной, но не со мной – с той мной, которая в этот день на кухне сидела. «Шурочка, садись ужинать». Получается, это только воспоминание. А я в нем что-то вроде немого свидетеля.

Я молчал. Что скажешь на такое? Мама бы наверняка сказала отправляться к психиатру. Но я верил Шу. Я ведь выловил венок из бумажных цветов из лужи – и заболел – это как минимум было по-настоящему. И я видел молодого отца, которого она мне каким-то образом показала.

– Потом я поняла, что застряла. Что ничего, кроме воспоминаний, у меня не осталось. И как из них выбраться, я не знаю, они повторяются и повторяются. А настоящей жизни больше нет, она вся кончилась… И тут подсела к тебе, наугад, я ведь не знала, кто ты, а ты возьми и посмотри на меня. Меня как пронзило насквозь. Получилось, ты единственный, с кем я могу тут поговорить. Думала, исчезнешь, но нет, вот мы здесь…

– Но про них – про отца и твою маму – ты же знала?

– Знала, – покаялась Шу. – Конечно, знала. Он приезжал к нам раз в пару недель, мы в Сергиевом Посаде жили тогда. Деньги привозил, в доме что-то прикручивал… Плохо у него получалось…

Да, в нашем доме всё прикручивали женщины – и мама, и бабушка, пока была жива. Папа лишь задумчиво курил, стоя позади.

Следующий вопрос нельзя было не задать, но я тянул,