Император Пограничья 20 - Евгений И. Астахов

а кто горяч и склонен к необдуманным вылазкам. Знал, в какое время суток меняются караулы на южных заставах, и сколько минут занимает пеший переход между двумя ближайшими дозорными вышками на восточном участке.

Двадцать лет разведки, спрессованных в булавки на чужой стене.

На столе лежала серебряная фибула. Небольшая, размером с половину ладони, потемневшая от времени, с чеканным изображением зубра на фоне крепостной стены. Герб Минского Бастиона. Данила взял её привычным движением, повернул пару раз в пальцах, разглядывая знакомый до мельчайших царапин рисунок, и приколол к лацкану куртки. Ритуал, который он выполнял каждое утро уже двадцать лет, с того дня, когда отец снял фибулу с собственной груди и передал ему. Отец получил её от деда. Дед получил её от старшего брата, князя Всеслава Брячиславича, до того как тот повредился умом. Вместе с фибулой передавалось и негласное обязательство: вернуть Минск. Три поколения носили эту реликвию, и ни одному не удалось выполнить обязательство, которое она несла.

Данила натянул армейские ботинки, проверил шнуровку и вышел из комнаты. По коридору бокового крыла до парадного зала, откуда местный князь должен был подключиться к заседанию Княжеской Рады, было три минуты пешком. Он шёл, не торопясь, тяжёлой ровной походкой, от которой поскрипывали старые половицы. Два дворцовых служителя, попавшихся навстречу, посторонились, молча опустив глаза. К потомкам Чародея в Полоцке относились с опаской. Их обходили стороной, опасаясь, что чужое несчастье может оказаться заразным, как холера.

Нужный ему зал располагался на втором этаже дворца, в просторном помещении с высокими окнами и длинным дубовым столом посередине. Полоцкий князь уже сидел во главе стола, перебирая бумаги, когда Данила вошёл. Невысокий, полноватый мужчина лет шестидесяти с аккуратной седой бородой и привычкой говорить медленно, взвешивая каждое слово. Хороший хозяин, рачительный управленец, абсолютно никудышный военный. Впрочем, от него военных талантов никто и не ждал.

— Рано ты сегодня, Данила Глебович, — заметил Казимир, подняв голову от бумаг.

— Как всегда, Казимир Адамович, — в тон ему ответил Данила, опускаясь на свой стул.

Остальные участники заседания присутствовали через магофоны и скрижали, расставленные вдоль стола. Небольшие экраны светились голубоватым светом, высвечивая лица князей, каждый в своём кабинете, за сотни километров друг от друга. Семь княжеств, семь голосов. Когда-то над ними стоял восьмой — глава Минского Бастиона, предок Данилы, чей голос имел право вето. Теперь восьмого голоса не было, а стул Данилы в Раде считался скорее данью традиции, чем обладающим реальным политическим весом.

Повод для созыва заседания был рутинным. Разведка зафиксировала перемещение орденских патрулей на южной границе: два дополнительных разъезда появились на участке между Слуцком и Бобруйском, чего раньше не наблюдалось. Данила не пропускал ни одного заседания, где обсуждался Орден, даже если речь шла о перемещении отары плешивых овец на нужды рыцарей с одной заставы на другую.

Казимир начал с доклада о военных закупках. Голицын увеличил объёмы поставок после прошлогоднего скандала с ливонским послом, арестованным в Москве за попытку отравить самого московского князя. Партия автоматов прибыла в срок, бронежилеты и боеприпасы тоже. Казимир перечислял цифры ровным голосом, время от времени заглядывая в бумаги. Данила слушал молча, положив тяжёлые ладони на стол. Привычные числа, привычный итог: поставок хватало для обороны границ, и не более того. Московские винтовки помогали отбиваться от ливонских рейдов. Для чего-то большего их было недостаточно, и Данила знал, что так будет всегда. Голицын торговал зависимостью. Давал ровно столько, чтобы белорусы не погибли, и ни патроном больше, потому что Белая Русь с собственным Бастионом стала бы независимой, а независимая Белая Русь Содружеству нужна была, как пловцу якорь на шее.

Дело ясное, не для них старались.

Витебский князь Станислав Юрьевич, полноватый мужчина с рыжеватой щетиной и привычкой перебивать собеседника на полуслове, предложил расширить контакты с Речью Посполитой. Поляки тоже воевали с Ливонией, у них имелись оружейные мастерские и подготовленные наёмные роты. Голос из скрижали звучал бодро, энергично. Данила смотрел на экран и ждал, когда витебский князь закончит. Идея была старой, обсуждавшейся не менее десяти раз за последние пять лет. Поляки действительно враждовали с ливонцами, однако они с такой же регулярностью пробовали на прочность западные границы самой Белой Руси. Покупать оружие у соседа, который при случае сам охотно пустит его в ход против тебя, было затеей сомнительной.

Мстислав Давыдович, князь Гродненский подал голос следующим — негромко, рассудительно, как обычно говорят люди, привыкшие улаживать чужие споры:

— Станислав Юрьевич дело говорит. С поляками можно работать, тем более что у нас общий противник. Ливония сейчас куда опаснее для наших границ, чем Орден. Рыцари сидят за стенами и не высовываются, а ливонские рейды каждую весну обходятся нам в десятки жизней. Может, стоит сосредоточиться на том, что горит прямо сейчас, а не на том, что горело полвека назад?

Когда Мстислав замолчал, Данила заговорил, проигнорировав сказанное. Коротко, без предисловий, так, как привык говорить в штабных палатках перед рейдами.

— Дело ясное, что московского оружия не хватает, — произнёс он, чуть подавшись вперёд. — И не хватит. На нашему счету сорок операций за двадцать лет. Ноль стратегических результатов. Четыре тысячи двести семнадцать убитых и покалеченных. Я помню статистику по каждому году, по каждому рейду, если кому интересно. Партизанские стычки, диверсии, засады, и ни один орденский гарнизон за это время не пал. Дело ясное, что ни москвичи, ни поляки за нас эту войну не выиграют. А мы можем ещё двадцать лет просидеть на московских подачках, и уже мой сын зачитает ту же статистику, только цифры потерь в ней будут больше.

Тишина повисла в зале и в каждом из пяти голубоватых экранов. Полоцкий князь чуть нахмурился, побарабанив пальцами по столу. Гомельский молодой князь опустил взгляд. Могилёвский государь разглядывал что-то за пределами экрана.

Прямота Данилы раздражала членов Рады. Он знал это и давно перестал переживать. Казимир предпочитал обтекаемые формулировки и дипломатические экивоки, Станислав любил говорить о «перспективах» и «горизонтах возможностей». Данила резал по живому: голые цифры потерь, названия рейдов, в которых погибали конкретные люди с конкретными именами, и никаких красивых слов.

Витебский князь, выслушав чужую тираду, побагровел, и тут с экрана магофона раздался раздражённый голос солигорского князя Всеволода:

— Легко считать чужие потери, сидя в чужом дворце. Мои люди гибнут на этих рейдах не меньше твоих. Нет стратегического результата? А что ты предлагаешь взамен, кроме того, чтобы ткнуть нас носом в цифры⁈ И вообще, потомку Чародея следует дважды подумать, прежде чем раскрывать свой рот на Раде.

Пальцы Данилы на