Современники - Юрий Николаевич Либединский

ясны. Тогда я стал таким же способом «пробовать» комиссаров рабочего происхождения, и на этой «пробе» для меня прояснились и обнаружились различные, иногда положительные, а иногда и отрицательные, свойства моих героев: одни из них определялись как большевистские революционеры, другие — как люди с элементами отсталости, мелкобуржуазности, застоя.

Я поставил своей целью показать, что на таком узловом моменте, как переход к нэпу, закалялось основное ядро партии и выявляли себя не только чуждые элементы, но также сказались неустойчивые и «надтреснутые» партийцы, причем порою проявлялось это не только в прямой форме политического уклона, но и в тех оттенках и настроениях, по которым можно судить о степени подготовки коммуниста к новому этапу жизни страны.

Мне хотелось показать как жила партийная организация на таком переломном моменте, как переход от военного коммунизма к нэпу, как происходила борьба за правильную партийную линию, показать, что толкает людей в уклоны от правильной линии и как, упорствуя на ошибках, коммунисты отходят все дальше от правильной линии партии.

Фактического материала у меня было достаточно — я с 1921 года по 1924 год был в двух военных школах, — и я решил показать такую школу на переломе, черпая материал то из одной, то из другой школы и типически его обобщая.

Но когда я уже остановился на теме «Комиссаров» и определил ее для себя, я понял, что дальнейшая работа у станка будет мешать мне в максимально быстрые сроки закончить эту работу.

Удача «Комиссаров» окончательно определила то, что я стал профессиональным литератором. Но краткий период работы на заводе имени Владимира Ильича наложил отпечаток на всю мою жизнь. Мне стали ясны те основные устои, на которых держится советское общество. С тех пор я не мыслю себе работы в литературе без постоянной связи с жизнью трудящихся людей. Это стало одним из основных принципов моей творческой работы.

С тех пор как литература стала моей профессией, я провел свою жизнь в писательской среде. И я об этом не жалею. Среди советских писателей встретил я много прекрасных людей.

Составляя эту книгу о моих друзьях и современниках, я еще раз убедился, что эти люди обладали лучшими чертами, свойственными советскому человеку и человеку вообще.

Здесь собраны воспоминания о людях, которых уже нет на свете. Но я мог бы написать такую же книгу об очень многих ныне здравствующих и работающих писателях — моих друзьях и современниках. Это прекрасные, честные, высокоидейные труженики, рассматривающие наше писательское дело как высокое служение народу, как могучее орудие нравственного и культурного его совершенствования, как одно из средств построения коммунистического общества.

Большевик, воин, писатель

I

С тех пор как я в первый раз прочел «Чапаева», прожита целая жизнь. Жизнь прожить — не поле перейти: все, что несущественно и случайно, стирает время. Но то, что положено в основу души, с годами особенно затвердевает, и об этом уже никогда не забудешь.

В начале 1923 года я прочел первый вариант «Чапаева», выпущенный Истпартом. Фамилию автора — Фурманов — я слышал ранее. Это был видный политический работник Красной Армии и редактор военно-политического журнала «Политработник».

Встреча с первой книгой Дмитрия Фурманова была переживанием настолько сильным, что мне, как это всегда бывает в таких случаях, запомнились все обстоятельства того зимнего дня. Это произошло в воскресенье, в свободное от служебных дел время. Помню, как после утренней прогулки по заснеженным переулкам Москвы вернулся я домой, прилег на кровать, раскрыл журнал, и как только дочитал до первого знакомства Фурманова с Чапаевым, тут уж не мог удержаться и находившиеся в комнате стали взволнованными и внимательными слушателями этих замечательных страниц.

Вскоре после прочтения «Чапаева», в эту же зиму, в первый раз увидел я Дмитрия Андреевича. Это было в начале зимы 1923 года, в редакции журнала «Молодая гвардия», помещавшейся тогда на Новой площади, за Китайской, ныне не существующей стеной.

Дмитрий Андреевич был в солдатской, насколько я помню, зеленой шинели, в папахе солдатского образца — ее боковины были отстегнуты и опущены, прикрывая щеки и даже шею. Был суровый зимний день, белое небо без солнца, по земле наискось летела жесткая крупа…

Приехал Дмитрий Андреевич на открытой машине, сильно замерз. Я впоследствии замечал, что лицо его плохо выносит морозы — оно в зимнюю пору бывало слегка обветрено. С первого взгляда он понравился мне, но это было странное по двойственности впечатление.

В тот день Дмитрий Андреевич принес в журнал «Молодая гвардия» рукопись. Улыбаясь дружелюбно, он требовал (иного слова не подберешь), чтобы я дал ему точный — до часа! — срок ее прочтения. Когда я попросил его позвонить по телефону, он вынул аккуратненькую книжечку и записал туда время, когда надлежало позвонить.

Но при этом он не производил впечатления черствости или чопорности. Он был непринужденно приветлив, после него осталось впечатление бодрости, словно по редакционной комнате прошел веселый и свежий ветер.

Наружность Дмитрия Андреевича Фурманова хорошо передается его фотографиями. Как все непринужденные и непретенциозные люди, он удачно получался на фотоснимках. Берешь сейчас любое фото — и въявь представляются его темно-карие быстрые глаза, взгляд, веселый и пристально задерживающийся на собеседнике, приветливый и одновременно берущий всерьез, упрямо-внимательный, несколько даже углубленный в себя. В посадке головы есть упрямство — он держит ее несколько лбом вперед, особенно при ходьбе, быть может от привычки все время размышлять… Походка у него быстрая, легкая, стройность сложения почти юношеская, плечи немного покатые, и над высоким лбом мягко кудрявятся волосы. Складу его красивого рта свойственны серьезность и вместе с тем всегдашняя готовность рассмеяться.

Так он выглядел — один из самых привлекательных людей, которых мне пришлось встретить в жизни.

По своему душевному складу Дмитрий Андреевич Фурманов был так же привлекателен, как по своей наружности. В обращении с людьми у него господствовал внимательно-ласковый и ровный тон. В литературное дело принес он до этого невиданную организованность, деловитость и дисциплину.

В Фурманове было воплощено то самое лучшее, что в складывающуюся советскую литературу принесли писатели, пришедшие по окончании гражданской войны с различных участков политической работы, комсомольские активисты, политработники армии, журналисты, советские работники. В революцию он вступил сложившимся человеком и первый, еще в огне гражданской войны, нашел те черты, которые должны быть свойственны писателю нового типа, участнику борьбы за социализм, строителю его и при этом пристальному и постоянному наблюдателю и исследователю действительности.

Так возникли «Чапаев», «Мятеж», «Десант», так создавалась новая книга «Писатели» — книга о литературной среде, в которую