Современники - Юрий Николаевич Либединский

в основу исчисления заработной платы на заводе должно быть положено не двадцать копеек за час рабочего времени, а двадцать две копейки. Потому обком профсоюза предложил заводским организациям вновь вернуться к обсуждению коллективного договора.

При этом вторичном обсуждении завком и партийная организация поддержали точку зрения обкома профсоюза, и только директор категорически заявил, что он придерживается прежней точки зрения. И он остался непоколебим, хотя выслушал много колкостей и неприятных замечаний по поводу того, что у него есть тенденция к эксплуатации рабочего класса и т. д.

Когда мы вместе возвращались после этого собрания, я сказал, что меня удивила его несговорчивость по вопросу столь незначительному.

— То есть как это незначительному? — переспросил он с удивлением и даже с раздражением. — Да ведь из таких как будто бы незначительных двух копеек разницы складывается реальный бюджет завода, а затем бюджет всей нашей промышленности и в конце концов всего нашего государства! Они толкуют мне, что я-де эксплуататор, но мне только распространяться не хотелось на собрании по этому вопросу! Вот, например, мне по штату положена легковая машина, и она у нас имеется, а я всегда хожу пешком. Это, кстати, и для здоровья полезно. И когда я посчитал, во что обойдется заводу моя езда на машине, тоже получилась довольно основательная сумма. И что бы там они ни говорили, я им по этому вопросу не только двух копеек, но и копейки не уступлю! Потому что это моя обязанность — экономить каждую советскую копейку, которая пойдет на укрепление нашей государственной промышленности, на построение социализма в нашей стране, то есть на то великое дело, ради которого тысячи наших лучших людей отдали свою жизнь! Нет, я буду конфликтовать, я до примирительной камеры при Наркомтруде дойду!

На цеховых собраниях Янин апеллировал к государственному разуму рабочих, и его точку зрения поддержали. Но эпизод этот навсегда сохранился в моей памяти — он довершил мое представление о старом большевике Г. К. Янине, воплотившем в себе лучшие черты советского хозяйственника.

На одном из заседаний партийной ячейки Янин сказал в ответ на упрек в пуританстве — речь шла о пьяном дебоше, устроенном одним из членов партии в присутствии беспартийных рабочих:

— Что ж, мы и должны быть в какой-то степени аскетами в то трудное время, которое мы переживаем. А тот кто не понимает, что это время поставило перед нами новые трудные задачи, тому суждено запутаться в сложной обстановке нэпа, как это и получилось с этим товарищем.

Более тридцати лет прошло с тех пор, я мог не запомнить того или иного слова этой речи, но самый смысл ее, так же как наружность Янина, это бледное, с темной бородкой лицо, помню я отлично. И сочувственно откликнулась на его слова моя душа.

Ведь тогда в восторге, опьяненный восстановлением частной торговли, нэпман пел:

Разговор теперь иной.

В каждом доме по пивной,

В доме пролетария

«Новая Бавария»!

И мелкобуржуазные упадочники в политике и в литературе подпевали: «В каждом доме по пивной», — слышите, революция идет к своей гибели!»

Строится дом, и каждый кирпич хочет меня убить… —

мрачно декламировал один молодой поэт.

— Он хочет убить не тебя, а нэпмана! — ответил я, и мне представлялась крепнущая мощь нашего работающего для социализма завода, и фигура коммуниста Янина вырисовывалась передо мной во всей своей силе и правде.

Впрочем, суровый и непреклонный Янин проявлял порой большую доброту и чуткость. Так случилось, когда у одного из старейших и ценных рабочих завода, у ремонтного слесаря, умерла его старушка жена. Не помню фамилии его, назовем его условно Васильев. Но сам он хорошо запомнился мне, со сбитой набок челюстью, веселыми и далее озорными глазами, хрипловатым баском, которым он отпускал незатейливые шутки. Он сильно любил выпить, и его старушка жена, работавшая на одной из ближайших текстильных фабрик, порою составляла ему компанию. Выпивали они дома, а потом оба, старенькие, пьяненькие, выползали на улицу и вместе пели старинные песни своей молодости.

Солнце садилось в низкой и алой пыли, невидимый за новыми, высокими зданиями, грохотал завод, дети играли в канавах, юноши и девушки церемонно проходили между жиденькими деревьями недавно посаженного бульвара, и не было ни среди детей, ни среди юношей единственного, погибшего во время гражданской войны, сына этих стариков, — того голубоглазого сутулящегося милого мальчика, имя которого они боялись произносить даже друг с другом.

Однажды в обеденный перерыв старик, против обыкновения, пришел трезвый к секретарю партийной ячейки. Старик Васильев был беспартийным, но так как погибший на фронте гражданской войны сын его состоял в партии, у него было особенное отношение к партийной организации, он как бы считал себя ее родственником. Лицо у Васильева было серое, губы дергались.

— Беда у меня, дорогие товарищи, — сказал он секретарю ячейки и всем тем, кто находился в комнате. — Старуха померла.

Конечно, всем было жалко старика. Он теперь остался совсем один на свете.

— Ну, не горюй, Петрович, — сказал секретарь ячейки. — Ты же знаешь, мы все тебя любим…

Старик кивнул головой, он был в этом уверен, потому и пришел сюда.

— Похоронить нужно, — сказал он. — Похоронить нужно с честью. Оркестр нужно для похорон.

Все переглянулись. В то время оркестр был очень большой роскошью, не на всякое торжественное заседание удавалось достать оркестр.

— Ну, зачем же оркестр? — миролюбиво сказал секретарь. — У нас есть при клубе хоровой кружок, попроси ребят — они споют что-нибудь соответственное.

Старик рассердился.

— Чтоб спеть такое соответственное, так это я могу и певчих из церкви позвать. Но она не того достойна, она была мать коммунара! — сказал он с несвойственной ему торжественностью.

— Чего же ты хочешь? — спросил секретарь ячейки, уже начиная сердиться. — Где я тебе возьму оркестр? Ведь это денег стоит, а хозяин у нас, сам знаешь, какой! Ты ему только заикнись насчет оркестра…

— Ну что ж, я заикнусь! — зловеще сказал старик и ушел.

После его ухода начался громкий разговор. Одни жалели старика и считали, что действительно было бы хорошо нанять оркестр, другие говорили, что это пустяки и нельзя старуху пьянчужку хоронить с оркестром, третьи высказывали предположение о том, какой характер будет носить разговор Янина с Васильевым. Вдруг дверь открылась, и все смолкли. В комнату вошел Янин и сказал, обращаясь к секретарю ячейки:

— У меня что-то телефон не работает. Вот что, Тимофеев, — обратился он к большеротому, с выпуклыми и добрыми глазами секретарю комсомола, — вот тебе записка моя командиру полка, чтобы дали нам оркестр. Надо