Рациональность: от ИИ до зомби - Элиезер Шломо Юдковски

до появления законодательных органов; религия излагала историю — до появления историков и археологов; религия предписывала сексуальную мораль — до появления женского освободительного движения; религия описывала формы государственного правления — до появления конституций; и религия отвечала на научные вопросы — от биологической систематики до образования звезд. Ветхий Завет не рассуждает о благоговении перед сложностью Вселенной — он был занят установлением смертной казни для женщин, носящих мужскую одежду, что в ту эпоху было вполне солидным и удовлетворительным религиозным содержанием. Современная концепция религии как сугубо этической сферы возникла лишь потому, что все остальные области прибрали к рукам более эффективные институты. Этика — это то, что осталось.

Или, вернее, люди думают, что этика — это то, что осталось. Возьмите культурную свалку 2500-летней давности. Со временем человечество уйдет далеко вперед, и элементы этой древней культурной свалки будут казаться все более вопиюще устаревшими. Этика тоже не была застрахована от человеческого прогресса — например, сегодня мы осуждаем такие одобренные Библией практики, как рабовладение. Почему же люди думают, что этика — это по-прежнему законная добыча?

По сути своей, в этической проблеме избиения тысяч невинных первенцев мужского пола — предпринятого ради того, чтобы убедить неизбранного фараона отпустить рабов, которых чисто логически можно было просто телепортировать из страны, — нет ничего мелкого. Это должно быть более вопиющим, чем сравнительно тривиальная научная ошибка о том, что у кузнечиков четыре ноги. И тем не менее, если вы скажете, что Земля плоская, на вас посмотрят как на сумасшедшего. Но если вы скажете, что Библия — ваш источник этики, женщины не влепят вам пощечину. Представление большинства людей о рациональности определяется тем, что, по их мнению, сойдет им с рук; они думают, что поддержка библейской этики сойдет им с рук, и поэтому им требуется лишь вполне посильное усилие по самообману, чтобы закрыть глаза на моральные проблемы Библии. Все согласились не замечать слона в комнате, и такое положение дел может сохраняться какое-то время.

Возможно, когда-нибудь человечество шагнет еще дальше, и к любому, кто ссылается на Библию как на источник этики, будут относиться так же, как к Тренту Лотту, поддержавшему президентскую кампанию Строма Термонда. И тогда заговорят о том, что «истинной сутью» религии всегда была генеалогия или что-то в этом роде.

Идея о том, что религия — это отдельный магистериум, который невозможно ни доказать, ни опровергнуть, — это Большая Ложь — ложь, которую повторяют снова и снова, чтобы люди произносили ее не задумываясь, но которая при критическом рассмотрении оказывается попросту ложной. Это дикое искажение того, как религия развивалась исторически, как все священные писания представляют свои верования, что говорят детям, чтобы убедить их, и во что до сих пор верит большинство религиозных людей на Земле. Нельзя не восхититься абсолютной наглостью этого утверждения, стоящего в одном ряду с лозунгом «Океания всегда воевала с Остазией». Прокурор выхватывает окровавленный топор, а обвиняемый, на мгновение опешив, быстро соображает и заявляет: «Но вы не можете опровергнуть мою невиновность одними лишь уликами — это отдельный магистериум!»

А если это не сработает, возьмите листок бумаги и начеркайте себе карточку «Бесплатный выход из тюрьмы».

*

17. Исповедание и чирлидинг.

Однажды я присутствовал на панельной дискуссии на тему «Совместимы ли наука и религия?». Одна из участниц дискуссии, язычница, бесконечно разглагольствовала о том, как, по её мнению, была создана Земля: когда в первозданной бездне родилась гигантская первозданная корова, которая вылизала из небытия первозданного бога, чьи потомки убили первозданного великана и использовали его труп для создания Земли, и так далее. Рассказ был долгим, детальным и куда более абсурдным, чем идея о том, что Земля держится на спине гигантской черепахи. И выступавшая явно знала науку достаточно хорошо, чтобы понимать это.

Мне до сих пор трудно подобрать слова, чтобы описать то, что я видел, пока эта женщина говорила. Она говорила с... гордостью? Самодовольством? Намеренным выставлением себя напоказ?

Женщина продолжала описывать свой миф о творении целую вечность, как мне показалось, хотя на самом деле это длилось, вероятно, минут пять. Эта странная гордость / самодовольство / выставление напоказ явно имели какое-то отношение к тому, что она знала, что её убеждения научно абсурдны. И дело было не в том, что она ненавидела науку; как участница дискуссии она заявляла, что религия и наука совместимы. Она даже говорила о том, что вполне понятно, почему викинги говорили о первозданной бездне, учитывая землю, в которой они жили, — рационализировала собственную религию! — и тем не менее упорно настаивала на том, что именно в это она «верит», произнося это с особым удовлетворением.

Я не уверен, что концепция «веры в веру» Дэниела Деннета применима к этому случаю. Всё было гораздо страннее. Она не пересказывала свой миф о творении с фанатичной убеждённостью человека, которому нужно успокоить самого себя. Она не вела себя так, будто ожидала, что мы, слушатели, поверим ей, или будто ей требовалась наша вера, чтобы подтвердить её правоту.

Деннет, помимо гипотезы о «вере в веру», также предположил, что многое из того, что называют «религиозным верованием», на самом деле следует изучать как «исповедание веры». Представьте, что инопланетный антрополог изучает группу студентов-постмодернистов, изучающих английскую литературу, которые, казалось бы, все верили, что Вулки Вилькенсен был постутопическим автором. Правильный вопрос здесь, возможно, не «Почему все студенты верят в это странное утверждение?», а «Почему они все пишут это странное предложение в тестах?». Даже если предложение по сути бессмысленно, вы всё равно можете знать, в какой момент от вас требуется пропеть хором ответ.

Думаю, Деннет, возможно, излишне циничен, предполагая, что исповедание веры — это просто произнесение утверждения вслух. Большинство людей достаточно честны, и если они произносят религиозное утверждение вслух, то чувствуют себя обязанными воспроизвести эту словесную формулировку и в собственном потоке сознания.

Но даже концепция «исповедания веры», кажется, не объясняет заявление этой язычницы о вере в первозданную корову. Если бы вам пришлось исповедовать религиозную веру, чтобы удовлетворить священника или единоверца — да чёрт возьми, хотя бы ради собственного представления о себе как о религиозном человеке, — вам пришлось бы притворяться, что вы верите, гораздо более убедительно, чем это делала она. Когда она пересказывала свою историю о первозданной корове с той же странной, выставляющей себя напоказ гордостью, она даже не пыталась быть убедительной — даже не пыталась убедить нас в том,