Развод. Война без правил - Елена Валерьева

этой секунде. Я целовала его как женщину, которая слишком долго выживала и наконец дорвалась до права хотеть. Он отвечал как мужчина, который слишком долго себя держал и больше не собирался.

Когда он снял с меня пальто, когда его ладони скользнули по моей спине, когда я сама расстегнула ему рубашку и впервые коснулась открытой кожи — всё внутри меня уже не спорило. Не боялось. Не анализировало. Только жило. Мы добрались до спальни, почти не разрывая поцелуя. Я смеялась сквозь слёзы, когда запуталась в собственном платье. Он тихо выругался, когда молния зацепилась. И это было так живо, так неидеально, так далеко от всего глянца, которым когда-то была набита моя старая жизнь, что у меня защемило сердце.

— Ты уверена? — спросил он уже у самой кровати.

Впервые — на «ты». Я замерла на секунду. Потом кивнула.

— Да.

— Не из боли?

— Нет.

— Не чтобы спрятаться?

— Нет.

— Тогда почему?

Я посмотрела ему в глаза.

— Потому что я хочу тебя, Максим. Не как спасение. Не как защиту. А как мужчину.

Вот тогда он поцеловал меня так, что все оставшиеся слова стали уже не нужны. Эта ночь не была нежной в киношном смысле. Но она была бережной. И честной. И взрослой. Он не торопил, не ломал, не брал. Был рядом, слышал, смотрел, спрашивал, ждал. И именно это сводило с ума сильнее всего.

Когда позже я лежала у него на груди, голая, вымотанная, слишком живая и страшно тихая внутри, Максим перебирал мои волосы и молчал.

— О чём думаешь? — спросила я.

— О том, что обратно уже нельзя, — ответил он.

Я закрыла глаза.

— Знаю.

— Жалеешь?

Я подняла голову. Посмотрела на него. На его лицо в полумраке. На ту редкую уязвимость, которая появлялась в нём только наедине.

— Нет, — сказала честно. — Но боюсь.

— Чего?

Я долго молчала.

— Что теперь потеряю больше, если всё рухнет.

Он ничего не ответил сразу. Только крепче обнял меня. А потом тихо сказал:

— Тогда будем строить так, чтобы не рухнуло.

И я почти поверила. Почти.

Глава 22

Утро, которое пугает сильнее ночи

Ночь рядом с Максимом была страшной. Но утро оказалось страшнее. Потому что ночью можно позволить себе думать телом, желанием, одиночеством, слабостью. А утром включается разум.

Я проснулась первой. Серый свет пробивался сквозь шторы, город за окном только начинал дышать, а я лежала в постели мужчины, который был моим начальником, моей опасностью, моей слабостью и, кажется, уже чем-то куда большим. Максим спал на спине, одной рукой всё ещё удерживая меня у себя под боком. Лицо расслабленное, незнакомо мягкое, без привычного холода. Удивительно, как сон делает даже очень сильных мужчин уязвимыми — почти мальчишками, если не знать, как именно они потом смотрят на целые корпорации и бывших мужей женщин, с которыми спят.

Я очень медленно высвободилась и села на краю кровати. И тут меня накрыло. Не раскаяние, не стыд, не «зачем я это сделала». Хуже. Реальность. Я переспала с мужчиной, который уже стал слишком важным, в момент, когда моя жизнь и так висит на нитке, в ситуации, когда любой следующий удар по репутации может быть усилен в разы, когда Илья только и ждёт доказательств, когда дети чувствуют всё, когда я сама ещё не вышла из зоны острой уязвимости. И самое страшное — я не жалела. Ни секунды. А это делало меня ещё более беззащитной.

Я встала, нашла платье, бельё, собрала волосы руками. Как в дурном, слишком красивом фильме, где женщина после большой ошибки пытается придать себе вид человека, который всё ещё контролирует хоть что-то.

— Ты уже сбегаешь?

Голос у него был хриплый со сна. Тихий. Я замерла, не оборачиваясь.

— Мне надо к детям.

— Это правда, — сказал Максим. — Но не вся.

Я прикрыла глаза. Вот именно за эту способность видеть дальше формальных причин я его и ненавидела.

— Максим…

— Повернись.

Я повернулась. Он уже сидел на кровати, голый по пояс, сонный, опасный, слишком красивый для мужика с таким характером. И смотрел на меня без тени осуждения. Что почему-то было хуже всего.

— Ты жалеешь? — спросил он.

Надо было соврать. Сказать «да» или хотя бы «не знаю». Но я, кажется, уже разучилась ему врать.

— Нет.

— Тогда в чём проблема?

Я засмеялась. Коротко. Горько.

— Ты правда сейчас не понимаешь?

— Понимаю, — спокойно сказал он. — Я просто хочу услышать твою версию.

Вот же… невозможный. Я отвернулась к окну, потом снова на него.

— В том, что ты стал слишком важным слишком быстро, — сказала я. — В том, что я и так еле держусь. В том, что теперь любое твоё отдаление будет ломать меня сильнее, чем должно. В том, что я не верю в безопасные сценарии. И в том, что вчера я была не в лучшей точке для решений.

Он слушал молча. Не перебивал, не спасал, не спорил. А потом поднялся, подошёл ближе, остановился в полушаге.

— Если ты сейчас скажешь, что это была ошибка, я приму, — сказал он. — Но только не ври себе ради иллюзии контроля.

Я сжала пальцы.

— Это не было ошибкой.

— Тогда что?

— Слишком рано, — прошептала я.

Вот. Наконец правда. Слишком рано для такой глубины, для такого доверия, для такой значимости. Слишком рано, чтобы снова держать в руках сердце и не знать, кто останется с ним через месяц. Максим смотрел на меня долго. Потом кивнул.

— Хорошо.

Я моргнула.

— Хорошо?

— Если тебе нужно время — будет время. Если нужно расстояние — будет расстояние. Но не делай из этого откат назад. Его уже нет.

Господи. За что он такой взрослый. Это было почти невыносимо.

— Ты сейчас опять говоришь так, что хочется или плакать, или раздеться обратно, — пробормотала я.

Он усмехнулся. Первый раз за всё утро.

— Я могу рассмотреть второй вариант.

— Максим.

— Что? Я честен.

И, чёрт возьми, именно в этот момент мне снова захотелось его целовать. Поэтому я сделала единственное разумное: схватила сумку и пошла к двери.

— Алина.

— Не надо, — сказала я быстро. — Если ты сейчас скажешь что-то ещё хорошее, я останусь. А мне правда надо к детям и… подумать.

Он не пошёл за мной, не остановил. Только сказал мне в спину:

— Думай. Но не наказывай нас обоих за то, что вчера было настоящим.

Я закрыла глаза на секунду. Потом вышла. И вот это утро стало точкой, после которой всё должно было либо выстроиться, либо рухнуть окончательно.