Смутное время - Николай Иванович Костомаров

будут ему помогать только в таком случае, если он примет покровительство папы и соединение со святою римско-католическою религиею. Письма Димитрия к нунцию, который не отвечал на них, хранили как обличительный документ на случай; они были растолкованы так, как будто со стороны московского царевича уже последовало полное обещание принять католическую веру. Претенденту некуда было деваться: в случае отказа он лишался помощи. Этого мало; он мог бояться, что когда Борис начнет усильно домогаться его выдачи, то его могут и выдать, как существо бесполезное для целей Польши и, напротив, вредное для согласия с соседями.

Между польскими панами велись беседы и толки о необыкновенном явлении. Некоторые паны, и в числе их знаменитый Ян Замойский, не хотели давать никакой веры названому царевичу и указывали на исторические примеры, когда плуты назывались чужими именами, как, напр., в древние римские времена являлся некто под именем Агриппы и в последние времена был названый португальский король. Но таких, как Замойский, относившихся к явлению с критическим взглядом, было меньшинство, большая же часть склонялась признать претендента за Димитрия; удовлетворялись свидетельством тех, которые, как ливонец и некоторые поляки, бывшие когда-то в Москве, уверяли, что видели Димитрия дитятею и узнали его. Литовский великий канцлер говорил, что верит ему настолько, что готов помогать его предприятию и деньгами, и людьми, а краковский епископ Бернард Мацейовский особенно стоял за него, потому что при первом же знакомстве с ним дал ему книгу об унии, а названый царевич отозвался с сочувствием о подчинении православной церкви папе. Другой пан, также с первого раза схватившийся за названого Димитрия в его пользу, был краковский воевода Жебржидовский. По известию папского нунция, этот пан, собственно, плохо верил в подлинность царевича, но видел в нем подходящее орудие для политических видов. Его соблазняли получаемые вести о состоянии умов в Московщине, о страхе, наведенном на Бориса появлением Димитрия, о возможности возвести последнего на престол московский и сделать его чрез то самое слугою Польши, и при содействии Московского государства приобресть для Речи Посполитой Ливонию, а для польского короля – его наследственную шведскую державу. Претендент уверял панов, что стоит ему с какими-нибудь десятью тысячами войти в пределы Московского государства, как все пристанут к нему, как к законному своему государю, и похититель Борис забежит, так как он уже и теперь отправил свою казну к Северному морю, к порту Св. Николая[64].

В следующее воскресенье после своего приезда Димитрий приехал к Рангони и там, в присутствии многих особ, между которыми находился сообщающий эти известия Чилли[65], просил покровительства себе от Римско-католической церкви и со своей стороны обещал быть ей верным слугою. Монсиньор Рангони дал ему роскошный пир, на который приглашено было много панов.

При содействии папского нунция названый царевич получил доступ к королю Сигизмунду III. Прием его произошел в понедельник 15 марта. С королем были тогда паны: коронный подканцлер, маршал коронный, королевский секретарь и литовский писарь Война. Сигизмунд III давно уже ждал царевича и желал видеть. Получивши известие о его появлении у Вишневецких, польский король тотчас сообразил, что из этого можно извлечь выгоды для страны, которою управлял, и разослал письма к разным важным панам: извещал о событии, просил совета, как поступить, а со своей стороны наклонялся к мнению, что следует принять благосклонно претендента на московский престол, но не излагал этого мнения настойчиво, готовясь во всяком случае последовать чужим советам. Этим поступком король хотел оградить себя на будущее время от укоров, которые бы его постигли, если б он самовольно поступал так или иначе в таком важном деле. Действительно, впоследствии это послужило его защитникам и сторонникам поводом оправдать его, когда некоторые вздумали было обвинять короля за принятие неизвестного лица, бездоказательно назвавшегося царственным именем. Король получал различные ответы: некоторые совсем были против участия в этом деле; другие не прочь были обратить это явление в пользу Речи Посполитой, но боялись войны с Московским государством. Выпытавши мнение панов, король принял Димитрия ласково, но сдержанно. Димитрий начал говорить с некоторым страхом; потом стал смелее, изъяснил, что он, лишенный наследия царевич, по воле провидения некогда спасенный от злодейского умысла Годунова, долго проживал в неизвестности, терпел всякие лишения, когда его отечеством владел похититель, человек из низкого звания, его собственный подданный, – а теперь ищет отеческого наследия, полагая надежду на известные всему свету могущество, благодушие и благочестие польского короля, паче других монархов: «Многие бояре московские доброжелательствуют мне, многие знают о моем спасении и о настоящих моих намерениях. Вся земля Московская оставит похитителя и станет за меня, как только увидит сохраненную отрасль своих законных государей: нужно только немного войска, чтобы мне войти с ним в пределы московские».

Димитрий, по обычаю, пересыпал речь свою примерами из истории, вспоминал о сыне Креза, который не мог произнести слова, видя своего родителя в отчаянном положении перед Киром. Претендент просил помощи и не забыл излиться в обещаниях благодарности и готовности быть орудием промысла на пользу короля, его державы и всего христианства. Король не отвечал ни слова, но ответ за него дал претенденту коронный подканцлер в ласковых выражениях. Он сообщил, что по воле короля маршал коронный при обратном отъезде сандомирского воеводы сделает распоряжение о снабжении всем нужным Димитрия и его людей, которых было тогда до тридцати. Претендент понял, что в Польше ему тогда только может быть успех, когда поляки станут уверены, что царевич склонен к римско-католической вере и есть надежда на введение унии в Московском государстве, если он получит там престол. На этой струне стал играть названый Димитрий. Его приятель францисканец Помасский, приехавший разом с ним и с Мнишеком из Самбора в Краков, отправился к иезуитам, вероятно, не без ведома самого же Димитрия, и заявил честным отцам, что явившийся московский царевич расположен к Римско-католической церкви. Иезуиты, конечно, уже слышавшие о царевиче, ухватились с восторгом за мысль о его обращении. Первым из них отправился к названому царевичу отец Каспар Савицкий. После первого посещения наступило второе. Иезуит с умыслом заговаривал о вере и увидал, что царевич уже на такой дороге, что, казалось, можно было его отвернуть от веры отцов и наклонить к латинству. Но Димитрий также сообразил, что если он слишком легко и скоро, без всякого колебания, перейдет в новую веру, то будет всем ясно, что это делается ради выгод, и тогда могут подозревать, что он впоследствии так же легко оставит эту веру, как легко принял ее. Надобно было показать вид, что