Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

Waldenser) уже само по себе указывало на то, что судьи затруднялись определить, с кем именно они столкнулись[401]. С одной стороны, они вроде бы считали этих людей еретиками[402] и выдвигали против них соответствующие обвинения: наличие собственных «апостолов», отказ от веры в церковные таинства, в святых и Деву Марию, в существование чистилища, несоблюдение религиозных праздников и т. д.[403] С другой стороны, судьи, безусловно, видели в их действиях следы иных преступных умыслов: не случайно в некоторых случаях они называли вальденсов «псевдоеретиками» (pseudohereticorum Waldensium)[404]. Например, в 1429 г. некую женщину по прозвищу Лётцшера было решено после ареста отвести в общественные бани и там обрить наголо (вероятно, чтобы найти метку дьявола)[405]. В 1430 г. другая жительница Фрайбурга, Ита Стуки, уже прямо обвинялась в вызове демонов и занятиях колдовством (maleficiis et aliis demonum invocacionibus). По слухам, разнообразные магические практики она использовала, дабы отомстить соседям и прочим жителям города, наводя на них и на их имущество порчу[406]. На том же процессе упоминалась некая местная «прорицательница» (divinatrix), умевшая исцелять болезни. Вызванные в суд Жакин и Хайнин Колли показали, что обращались к ней за советом, желая облегчить муки умиравшего от неизвестного недуга отца, однако она ничем не смогла им помочь. По ее словам, на момент их визита отец уже умер, поскольку кто-то навел на него порчу: «съел» его сердце, и оно стало размером «не больше пальца»[407].

Помимо этих вполне традиционных магических практик на процессах из Фрайбурга упоминались детали, которые с уверенностью можно отнести уже к демонологической концепции колдовства. Так, всячески подчеркивались таинственность, окружавшая секту вальденсов; секретность их сборищ[408], названных в материалах дел «синагогами» (synagoga)[409] или, как в «Записке» Ганса Фрюнда, «школами» (scola)[410]; позднее время подобных встреч[411] и не совсем обычные места, выбранные для них, например поле или погреб в доме[412]. Дьявол объявлялся их проповедником, а члены секты – его собственными проповедниками[413], которые приносили ему клятву верности, целуя в зад[414]. Признав на очной ставке правдивость данных обвинений, некая Агнес Отцшина тем не менее настаивала на том, что не принадлежит «к упомянутой секте вальденсов или к какой-либо другой»[415].

Последнее замечание заставляет обратиться к тексту анонимного трактата Errores haereticorum Waldensium, датируемого самым концом XIV в. и написанного под впечатлением от прошедших в Штирии в 1392–1398 гг. процессов против местных вальденсов. После весьма подробного изложения многочисленных фактов, известных ему о данном еретическом учении, и перечня вопросов, которые следует задавать его адептам на допросах, автор сделал короткую приписку, где отмечал существование другой, «ужаснейшей» секты (alius sectae pessimae). Деяния ее членов сильно отличались, с его точки зрения, от занятий обычных еретиков: они поклонялись дьяволу (Luciferum), которого считали братом Бога (Deum fratre), приносили ему в жертву собственных детей, отвергали церковные таинства, не верили в девственность Богородицы, устраивали встречи в тайных местах, расположенных под землей, и предавались там «отвратительному разврату (abominabiles luxurias), смешиваясь и совокупляясь с кем только захотят»[416]. Описание этой иной, отличной от «обычных» вальденсов «секты» оказывалось весьма близким к тому, что рисовали материалы фрайбургских процессов.

Схожим являлся и образ, созданный автором еще одного анонимного трактата – Errores gazariorum, написанного во второй половине 1430-х гг. предположительно в Аосте[417]. Итальянским словом gazarii с начала XIII в. обозначали самых разных еретиков (патаренов, катаров), однако с конца XIV в. оно также использовалось по отношению к вальденсам Северной Италии[418]. Полное название сочинения – Errores gazariorum seu illorum qui scobam seu baculum equitare probantur – свидетельствовало, что речь в нем ведется о злодеяниях членов этой секты «или тех, кто умеет перемещаться верхом на метлах или палках». Явная связь, которая устанавливалась в трактате между существованием вальденсов и появлением некоей новой секты, позволила в свое время Андреасу Блауэрту высказать осторожное предположение, что его автором мог быть инквизитор Ульрих фон Торренте, проводивший фрайбургские процессы в 1429–1430 гг. и, возможно, решивший обобщить свои практические знания[419].

Errores стали первым сочинением, в котором демонологическая концепция колдовства обрела законченный вид. Конечно, автор интересовался и традиционными магическими практиками (насыланием болезней, убийствами людей, наведением порчи на урожай, вызовом града) и даже чрезвычайно подробно описывал зелья, которые при этом применялись[420]. Однако основное внимание было уделено «секте» ведьм и колдунов, правилам вступления в нее, отношениям ее членов с нечистыми силами. Именно в Errores впервые появилось упоминание дьявола, который лично привлекал на свою сторону новых адептов при помощи посредников – людей, уже вступивших в преступное сообщество (in societate)[421]. Нечистый обычно представал перед ними в виде черного кота, которому следовало принести оммаж, поцеловав в зад и пообещав после смерти отдать ему часть собственного тела[422]. Необходимо было также поклясться (iuramentum fidelitatis) хранить верность дьяволу и всем членам секты, оберегать ее и никогда не раскрывать ее секреты посторонним, приносить на собрания трупы убитых детей, всеми силами «с использованием зелий и других злодеяний» пытаться мешать любым свадебным церемониям[423].

Очень подробно в Errores описывались и встречи членов секты, названные здесь – как и в материалах фрайбургских дел – «синагогами» (in loco synagoge). Церемонии принятия в свои ряды новых адептов ведьмы и колдуны посвящали лишь первую часть таких собраний, всегда проходивших по ночам[424]. Остальное время было отдано «празднику»[425]: банкету, где поедалось вареное или жареное мясо убитых детей, танцам, а также сексуальным оргиям, где царили полная свобода и вседозволенность[426]. Все эти явления расценивались автором Errores как абсолютная реальность, недаром он постоянно (как и Ганс Фрюнд) ссылался на признания ведьм и колдунов, сделанные в суде[427]. И хотя такие отсылки, скорее всего, не имели под собой документальной базы[428], эффект реальности, который они создавали, заставлял читателей верить в существование подобных ужасов.

Возникновение демонологических трактатов, авторы которых относились к описываемым ими явлениям как к реальности, и роль в этом процессе первых массовых ведовских процессов позволили историкам говорить о поступательном развитии восприятия колдовства в средневековой Европе. С их точки зрения, теологи, а также представители церковной и светской власти, расценивая поначалу магические практики как выдумку и иллюзию, переменили затем свое мнение: вера в существование дьявола автоматически предполагала наличие у него многочисленных сторонников. В этом поступательном развитии концепции колдовства исследователи не видели никаких сбоев или отклонений, тем более никаких расхождений с ней[429].

С моей точки зрения, такое ви́дение проблемы не совсем