Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

понимаешь?!» — помотал головой, и из глаз его вытряхнулись слезы, скатились по припухшим щекам, оставив мокрые бороздки. Мужчина помолчал, на чахлые кустики поглядел, на небо и снова горько, с отчаянием запел: «Где т-ты, м-моя л-лип-па-а-а-а, л-липа ве-е-еко-вая-а-а-а…»

Перед началом вечернего сеанса кто-то бросил в свежую землю окурок. Он не погас, а затлел, и скоро почва зачадила едко и угарно — зашаял торф. Мелкие листочки на посаженных днем кустиках начали свертываться в трубочки и опадать-осыпаться; маргаритки, отстраняясь от едкого дыма, сникли. Зрители с сожалением потянулись в фойе кинотеатра.

Когда я бываю в родном городе, непременно прихожу к кинотеатру, надеясь на чудо: а вдруг!..

Но чуда не случается. Кустики, посаженные на месте липы, так и чахнут, не радуют глаз и сердце, не в силах укрыть людей в зной или непогоду. Их малюсенькая, почти неприметная тень не дает прохлады, не манит влюбленных — здесь теперь не назначают свиданий…

Зеленый снег

Последнее время в доме у нас было очень многолюдно и шумно. Голова моя болела пока терпимо, но я уж предчувствовала: вот-вот она все мне припомнит, за все выдаст — и за то, с каким трудом сдерживала себя, свои внутренние «порывы», чтобы не взорваться, боялась вольно или невольно огорчить или обидеть своих близких, или… не посыпать голову пеплом… — все-все припомнит мне моя больная голова, я уж ее знаю.

И собралась я да и поехала в деревню. Через неделю и наши приедут.

Весна вовсю шумела, звенела и пела. Дорога подсохла, машина шла ровно, жужжала умиротворенно. По сторонам чернели и ершились перезимовавшей стерней поля; кое-где под елками еще белел снег, испятнанный заячьими следами — на утренней зорьке они, видать, все еще петляют и вяжут причудливые вензеля. Встречь бегут деревушки, прозрачные березки в зеленоватом пушке, ельники и осинники загустели. Кругом даль неоглядная… Машину иногда потряхивает, но думается хорошо, пробуждающаяся природа глаз не утомляет, боль на время отступила.

В деревне тихо, спокойно. В городе уж как-то и забывается, что есть на свете такие вот тихие уголки, что вокруг такая успокаивающая красота. Тропинки местами перехлестнуты весенними прозрачными лужами. Седые тесовые крыши обсохли, и дома, стряхнув снежные неуклюжие шапки, вроде бы выше сделались. То там, то тут взмыкивают и шумно вздыхают коровы, высунув ноздрястые влажные морды в маленькие оконца стаек.

А перед оконцами, на высоких и теплых кучах навоза, скопившегося за зиму, гребутся куры и неуверенно еще пока, вроде как простуженные, керкают петухи.

Перед нашим домом большая пестрая груда колотых березовых дров. Тротуар обсох, и доски такие теплые, что хоть босиком по ним ходи! Краска на двери облупилась. Вода в колодце покрыта льдом, да таким толстым — не пробить, значит, за водой надо идти на реку — она синеет внизу наледью, а по синему, будто отраженные облака, белеют остатки льдин с остатками снега.

В избушке чисто и прохладно. Я на плитке вскипятила чаю, напилась и собралась разбирать рюкзак и сумку, но передумала. Завела часы-ходики, выставила в кухонном окне зимнюю раму, открыла створки, переоделась в брюки и куртку, переобулась в сапоги и пошла на улицу. Посидела на низенькой скамейке у стола, осмотрелась. Как все оставили, когда уезжали, так все и было. Вспомнилось лето, осень, как зимнею порою тосковалось о тепле, о весне — и сразу отчего-то сделалось одиноко, необъяснимая тоска царапнула по сердцу — всегда все вместе приезжали. Почему-то именно веснами накатывают грусть и всякие размышления.

А солнце высокое, тепло от него животворное, небо как перламутровое. Воздух прохладно-сладкий и такая благодать вокруг! Вот так бы еще и на душе… В избу уходить неохота. Подумала, чем бы заняться, и решила перетаскать дрова, сложить их в огороде в поленницу. Я сказала себе: «Ничего! Все нормально!» — и взялась за дело. Дрова березовые, тяжелые, но такие красивые, белые, как свечки! С непривычки скоро устала, но приспособилась: сяду на клеткой сложенные в два ряда поленья, наберу беремя, поднимусь и несу… И вот уж тонюсенькие пленочки да солнечно-желтые, как кукурузная крупа, опилки на куртке, на перчатках, на сырой земле. Помечталось попить прохладного березового соку — оставила на потом, пойду на реку за водой, по пути выберу березу, подточу осторожно, подставлю кружку, и, пока воду набираю, пока поднимаюсь в угор, наберется соку нутро оживить…

Груда убывает, поленница растет. Я уж и перчатки сняла, и куртку. Дышится легко, работается споро.

Наведались соседки, обедать звали, остатки, мол и завтра стаскаешь, не последний день живешь… Я пообещала прийти, но прежде все-таки решила разделаться с дровами. И опять таскаю да таскаю, таскаю да таскаю…

Вот уж собираю нижние поленья. Набрала последнее беремя, посмотрела на то место, где лежали дрова, и глазам своим не поверила: под дровами-то снег! Сахарно-чистый! Не белый, а прозрачно-зеленый! Такой цвет бывает только в радуге да во всполохах северного сияния иногда.

Я опустила на колени дрова, не в силах отвести взгляда от этого необычного, сказочного снега. И показалось мне, что снег вроде бы и отливает по-разному: то небесным светом, то цветущим льном, то забусевшим зеленью березняком…

На глаза от радостного удивления навернулись слезы, в груди сладко защемило, и тут же начало томить сожаление, что ни наши, ни кто другой не видят этого изумительного отражения зимы в канун лета! Что нет в эту минуту со мною никого рядом, а словами передать то, что я вижу, невозможно, нет таких слов! И тут мне подумалось: может быть, эти красивые белые поленья, не успевшие еще высохнуть, оросили тот снег невидимыми слезами березового сока, которому уже не суждено напитать молодую зеленую листву…

А чудо, явившееся взору моему из-под вороха дров, было так мимолетно! Снег, почувствовав солнечное тепло, сразу начал водянисто темнеть, истончаться по краям, убывать на глазах…

Если б я о нем предполагать могла — оставила бы его в своем укрытии, хотя бы на неделю…

Обычный случай

Я уже несколько дней в Ленинграде, и все это время с утра до вечера сыплет и сыплет мелкий холодный дождь. Иногда он стекленеет в воздухе и падает на землю колючей крупой, тонким серым слоем покрывая асфальт, и на нем какое-то время различались следы прохожих.

В то утро в природе тоже было мутно и сыро.

«Господи! Все дождь и дождь! Кончится ли он когда-нибудь? Все уже пропитано им: дома, деревья, воздух, одежда…» На асфальте грязные лужи, и люди, обходя