2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

противников и классовых врагов советской власти, белогвардейских лазутчиков, контрреволюционеров, красных военкомов и партработников, совершивших преступления по должности, тюремщиков, помогавших бежать заключенным, взяточников, расхитителей казенного имущества, а также людей, задержанных для выяснения личности”[231] – пишет Тина Катаева, пересказывая содержание протокола заседания коллегии Одесской губчека от 5 июня 1920 года.

Изучение архива СБУ принесло и еще одну сенсацию. Оказывается, летом 1920-го чекисты арестовали Эдуарда Дзюбина – Багрицкого, самого известного молодого поэта Одессы. Прежде ни в одном источнике сведений о его аресте не было. Обвинение было столь же страшным, сколь и абсурдным: служба в контрразведке у белых. Еврей-контрразведчик в рядах Вооруженных сил Юга России?!

А художника Михаила Файнзильберга (Фазини), брата Ильи Ильфа, арестовали и посадили в тюрьму, даже не предъявив обвинения.

Гараж

Летом 1919-го Одесская ЧК находилась на Екатерининской площади. После возвращения в Одессу чекисты разместились на старом месте. Именно на Екатерининскую площадь привезли арестованного Валентина, а возможно, и Евгения Катаева. Но уже 20 апреля чекисты переехали в здание на Маразлиевской, которую переименовали в улицу Энгельса. Энгельса, 40 – адрес ЧК, ГПУ, НКВД вплоть до 1941 года, до прихода немцев.[232] Катаев называет этот дом семиэтажным, хотя на самом деле этажей было пять, пусть и довольно высоких. На фотографиях дом на Маразлиевской – пышный, эффектный, с башенками.

Документы из архивов спецслужб драгоценны, но не восстанавливают прошлое во всей полноте – слишком скупы страницы протоколов. Валентин Катаев дополняет эти сухие строчки, оживляет схему, передает краски, запахи, звуки, которых мы не найдем в архиве.

Герой рассказа Катаева “Отец” Петр Синайский сидит в большой общей камере. “Клопы ссыпали с потолка и стен известковую пыль, ссыпались сами в солому”.[233] Жара, духота – почти всё время заключения пришлось на весну и лето. “По железным галереям и лестничкам похаживали сонные надзиратели с ключами. Из клетчатых дверей слышался хрип, храп, кашель, стон и чесанье”.[234] Утром давали пайку ржаного хлеба с кипятком, заменявшим чай, на обед – миску розовой свекловичной похлебки. Передачи заключенным приносили регулярно, если, конечно, у родственников были средства. Лучше других жили “спекулянты-мыловары в чистых нижних сорочках «гейша»”. Они получали богатые передачи от родных и друзей, а потому ели белый хлеб со сливочным маслом, которое в Одессе называли коровьим, крутые яйца, пили китайский, а не морковный чай с сахаром. Ели даже курятину, что было подлинной роскошью: “Старший из них, тучный еврей с багрово выбритыми щеками и английскими усиками, засучивал до локтей рукава и короткими волосатыми пальцами неторопливо и чистоплотно делил между своими хлеб и курицу”.[235]

Синайскому в рассказе Катаева посылки приносит отец. Среди чужих саквояжей и корзинок сын находит тощую веревочную кошелку: пару белья, хлеб, табак, десять огурцов, пять помидоров, четыре куска сахару. А настоящему Петру Васильевичу Катаеву приходилось заботиться о двух сыновьях. Но старший брат, так любивший описывать близких или просто знакомых, о брате младшем в рассказе ни слова не говорит. У Синайского нет брата, нет брата и у Димы из “Уже написан Вертер”.

Деятельный Валентин продолжал работать и в тюрьме. 20 августа написал вот эти строки:

По морщинистой шелковой мели

Мы ходили, качаясь от зыби.

И в стеклянную воду глядели,

Где метались ослепшие рыбы.

Из широкой реки, из Дуная

Шторм загнал их в соленое море,

И ослепли они, и, блуждая,

Погибали в холодном просторе.

Били их рыбаки острогою,

Их мальчишки ловили руками.

И на глянцевых складках прибоя

Рыбья кровь распускалась цветами.

Из 193 человек, арестованных по делу “белогвардейской организации, работавшей от польского министерства индел и генштаба Польской армии”, 79 освободили, 9 отправили в концлагерь, 102 расстреляли.[236] Судьба еще троих неизвестна.

Расстрелы в Одесской губчека ещё долго помнили горожане, но большинство советских читателей о таких вещах не знали, не хотели знать, да и узнать было не у кого. К ленинскому поколению революционеров относились с почтением, пиететом: ну как же, романтические герои в кожанках, “комиссары в пыльных шлемах” из песни Булата Окуджавы. Публикация повести Катаева “Уже написан Вертер” в июньском номере “Нового мира” за 1980 год и возмутила, и сбила с толку. Чекисты расстреливают в гараже из красного кирпича людей. Вроде как врагов, но и не только врагов. Выстрелы заглушает работающий мотор автомобиля. А чего стоит процедура раздевания перед казнью!

“Теперь их всех, конечно, уничтожат. <…> Говорят, что при этом не отделяют мужчин от женщин. По списку. Но перед этим они все должны раздеться донага. Как родился, так и уйдет. <…> Среди черноты ночи лампочка так немощно светилась, что фосфорически белели одни лишь голые тела раздевшихся. <…> Четверо голых один за другим входили в гараж, и, когда входила женщина, можно было заметить, что у нее широкий таз и коротковатые ноги”.[237]

В это не хотелось верить, но тут Катаев явно не сочинял. По словам историка и литературоведа Сергея Лущика, в Одессе “из уст в уста, из поколения в поколение” передавались “жуткие подробности массовых расстрелов в ЧК под шум работающего автомобильного мотора <…>. Это изобретение чекистов лета 1919 года применялось еще на Екатерининской площади, затем было использовано и в новом помещении на Маразлиевской”.[238] Историк Игорь Шкляев ссылался на рассказ одного из комендантов здания ЧК на Маразлиевской, который тоже рассказывал, как приговоренные к смерти раздевались донага, “причем одежду сортировали на мужскую и женскую, верхнюю и нижнюю”[239].

Катаев называет имена погибших в том самом гараже, но реальное сочетает с вымышленным. Образы додуманы, дополнены деталями. Вот полковник Вигланд “в английской шинели, имевшей на нем вид халата”, ведет дневник на английском, надеясь, что “в конце концов его записки каким-то образом попадут в руки потомков, как важный исторический документ, и его имя произнесут рядом с именем знаменитого Лоуренса Аравийского”.[240] Настоящего человека звали Рудольф Викланд, до революции он служил в пограничной страже, однако носил ли он погоны полковника и мечтал ли предстать новым Лоуренсом Аравийским, мы не знаем. Вряд ли он был и британским агентом. В протоколе заседания коллегии Одесской ЧК Викланда в шпионаже не обвиняют. Он всего лишь присосавшийся “к Соввласти путем вступления в Советское учреждение”[241]. Фон Дидерихс, раздававший перед расстрелом сокамерникам “мелкую элегантную чепуху: замшевый кошелек, шелковый