2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

подавленный Нарбут отправился в Абиссинию. Вернувшись, уехал на родину, в Черниговщину, поселился в городе Глухове, какое-то время был левым эсером, потом объявил себя большевиком. Не помогло: то ли красные партизаны, то ли “зеленые” разгромили дом Нарбутов, брата Сергея, офицера-фронтовика, убили, самого Владимира тяжело ранили, потребовалась ампутация кисти левой руки.

А брат Владимира, художник-иллюстратор Георгий Нарбут, служил гетманской Украине. Он разработал для державы гетмана Скоропадского дизайн украинских карбованцев и гривен, создавал эскизы почтовых марок и работал над проектом государственного герба. Умер в Киеве, во время кратковременной польской оккупации, как раз в те дни, когда его брат ненадолго обосновался в Одессе.

Владимир Нарбут был не только одаренным и очень необычным поэтом, но и прекрасным организатором. В Одессе он возглавил местное отделение информационного агентства РОСТА (Российского телеграфного агентства) – ЮгРОСТА, собрал годных для работы в информационно-агитационном (пропагандистском) агентстве молодых, образованных людей. У него начали работать Юрий Олеша, Эдуард Багрицкий, Зинаида Шишова, Вера Инбер. Их социальное происхождение Нарбута не интересовало, он сам был из старинного дворянского рода. Нарбут взял к себе и Валентина и Евгения Катаевых.

Спустя более чем полвека Катаев расскажет советским читателям о полузабытом тогда Нарбуте – “колченогом”, сделав его одним из самых колоритных героев мемуарного романа “Алмазный мой венец”: “С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время Гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом, он появлялся в машинном бюро ОдукРОСТы, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток”.[276]

Работая в ЮгРОСТА, Валентин Катаев вернулся и к жизни литературной. На место погасшей “Зеленой лампы” пришел “Коллектив поэтов”. Летом, пока Катаев сидел в тюрьме, поэты собирались в заведении, которое мемуаристы именуют “литературным кафе Пэон 4-й”. Конечно же, в Одессе 1920 года не могло быть настоящих кафе. “Пэон 4-й” – столовая, которую большевики открыли на месте бывшего ресторана на Екатерининской, переименованной в улицу Карла Маркса. Литераторов здесь кормили бесплатно – коммунизм все-таки, пусть и военный: “Обед – тарелка ячневой каши и сколько угодно стаканов желудевого кофе или морковного чая, но только с одной-единственной конфеткой на сахарине”[277], – вспоминала Тая Лишина.

Осенью столовая закрылась – стали собираться в квартире у Мити Ширмахера на тихой тогда улице Петра Великого. Обставлена квартира была со старым дореволюционным шиком: “…в главном зале был паркет с меандром по периметру, на окнах – мраморные подоконники, атласные желтые портьеры, кресла с шелковой обивкой, в углу – рояль фирмы «Стейнвей»”.[278] Поскольку ни у поэтов, ни у публики часто не было даже обесценившихся денег, то в качестве входной платы принимали книги, которые поступали в библиотеку.

“Коллектив поэтов” старался отвечать духу эпохи не только своим названием. Олеша и Багрицкий создали в нем “ЧК по борьбе с бездарностью”. Олеша был “солнцем нашей молодости”[279], – вспоминал об этом времени прозаик и драматург Лев Славин, который посещал весьма многолюдные (до 150 человек) собрания “Коллектива поэтов”. Здесь выступали Эдуард Багрицкий, поэт и переводчик Георгий Шенгели. Приходил, вспоминала Нина Гернет, украинский поэт Владимир Сосюра. Будущий классик многонациональной советской литературы читал свои “длинные украинские поэмы или баллады…”[280].

Бывал на этих собраниях Илья Ильф, всегда ироничный, со скептической улыбкой. Он мог уже тогда познакомиться с Евгением Катаевым, своим будущим другом и соавтором. Но если они и встретились, настоящего знакомства не получилось: Катаева-младшего вскоре отправили корреспондентом в село Мангейм, немецкую колонию к северо-западу от города.

Зимой 1921-го в деревню, только не немецкую, а украинскую, поедет и старший брат.

“С трех сторон вокруг города бушевало ледяное одичавшее море. С четвертой надвигались уезды. Они расположились на подступах к рынкам и вокзалам, раскинулись тылом сытых диких деревень, полных домотканых коричневых сукон, муки и масла. Банды чубатых атаманов рыскали по перелескам и шляхам. Тютюнник свистал, гукая своих удальцов по горбам Подолии. Ангел развинчивал рельсы и крыл поезда из пулеметов. Заболотный залег в камышах за Балтой, не пропуская ни конного, ни пешего. Сам батько Махно на мохнатых своих лошадях переходил у Тирасполя замерзший Днестр”.[281]

Как всегда, Катаев смешивает исторические детали и художественные образы, перетасовывает реалии февраля 1921-го с реалиями осени 1921-го и немного фантазирует, но таков уж его художественный метод.

“Мохнатые лошадки” батьки Махно появятся в этих краях в августе 1921-го – последние верные бойцы переправят на румынский берег Днестра тяжело раненного Нестора Ивановича. Отряды Юрко Тютюнника перейдут границу в обратном направлении – из Румынии и Польши на советскую Украину – в ноябре 1921-го. Ангел вообще в этих краях никогда не воевал, да и расстреляли белые этого атамана еще в 1919-м. В феврале 1921-го, когда Катаева отправили в Балтский уезд Одесской губернии, он мог встретиться только с хлопцами Семена Заболотного, бывшего командира полка черных гайдамаков.

Катаев должен был вербовать деревенских грамотеев в сельские корреспонденты ЮгРОСТА. Работа неблагодарная, опасная, но можно было сытно поесть: продотряды еще не конфисковали “излишки” у местных селян. Должно быть, именно там, на самом севере Одесской губернии, где Причерноморье уже переходит в украинское Подолье, Катаев мог вдоволь поесть “густого и горячего борща с красным перцем, с чесноком, с хорошей картошкой”.

“Серый плетеный хлеб из чистой пшеничной муки грубого помола показался ему вкусней белых румынских булок.

От сала трудно было оторваться. <…> Густо посыпанное крупной солью и завернутое в полотняную тряпку, оно было закопано глубоко в землю и в таком виде могло лежать не портясь хоть три года. От долгого лежания в земле оно только становилось нежным, как масло.

Какое наслаждение было делить его толстый мраморный брус на тонкие ломти, счищая походным ножиком землю и соль и срезая твердую кожу, желтоватую и полупрозрачную!”[282]

Откройте повесть “Я, сын трудового народа” – на первых же страницах встретите реалии 1921 года: “Февральский ветер, поднявшийся к ночи, с сухим шелестом пролетел в кукурузной ботве”.[283] Именно в феврале 1921-го Катаев увидел украинскую деревню, еще не пострадавшую от коллективизации.

А герою Валентин Катаев придал свои черты: “Здорово, хозяйка! Принимай на ночлег героя-артиллериста, георгиевского кавалера! Вынимай из печки галушки или что там у вас есть в казане! Бомбардир-наводчик хочет исты!”[284]

Однако