2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

встреча с настоящими сыновьями трудового украинского народа не сулила бывшему герою-артиллеристу, а теперь корреспонденту большевистского ЮгРОСТА ничего доброго. В деревнях уже хорошо знали, что́ им несут большевики. Вооруженные мужики из банды атамана Семена Заболотного убивали советских активистов и сторонников новой власти. Если верить эпизоду в “Траве забвенья”, чуть не погиб было и Валентин Катаев. Его автобиографического героя Пчелкина уже отвели в заросли кукурузы, чтобы расстрелять. Но в последний момент расстрел остановил атаман. Может, это был сам Заболотный.

“Почекайте, хлопцы, – сказал атаман. – Сначала посмотрите, чи он не жид, и если нет, то отпустите его ко всем чертям. И нехай он больше не суется, куда не треба, и не попадается нам на глаза”.[285]

Хлопцы “весьма быстро и грубо” убедились, что перед ними не еврей, и отпустили. Если эпизод не сочинен Катаевым, то это была третья (и последняя) реальная угроза его расстрела. Первый раз его могли расстрелять солдаты в 1917-м, второй – в ЧК.

Во время командировки в уездную Балту пришла телеграмма о смерти Петра Васильевича Катаева. В последние месяцы жизни он перебрался к племяннице Зинаиде, которая была замужем за начальником водопроводной станции Павлом Рябушиным. От некогда просторной квартиры на Пироговской улице остались одни воспоминания. И может быть, сон, приснившийся герою Катаева в крестьянской хате, на окраине далекого села, не выдуман: “И тут ему приснился отец. Он приснился красивым, темнобородым и молодым, похожим на Чехова, каким он и был некогда, в новом сюртуке и в пенсне со шнурком и шариком. Молчаливый и бледный, он снился сыну, наплывая, как сквозь увеличительное стекло, наплывая и расплываясь, настойчиво присутствуя во сне, и всё никак не мог наплыть и отосниться. Он снился ему долго и горько, и сын проснулся в слезах. Хозяйка топила печь. Светало.

Охваченный тревогой перед непоправимой утратой, Пётр Иванович бросил работу и поскакал в уезд. Там на его имя лежала телеграмма”.[286]

Отец умер 21 февраля 1921 года. В апреле в Харьков уедет Владимир Нарбут. Что оставалось делать в Одессе, которая всё более превращалась в полунищий губернский город? И в конце мая 1921-го вместе с Юрием Олешей Валентин Катаев уехал из Одессы.

Они отправились в Харьков, столицу Украинской Советской Социалистической Республики. Там на базаре было всё: и пирамиды “лакированных помидоров”, и “мраморные доски” сала, и пшеничные калачи. Не было только денег, не было родных или знакомых, “у которых можно было бы, не краснея, попросить кусок хлеба или ложку холодной, пресной каши без масла”.[287] И выглядели оба – оборванцами, бездомными бродягами, хотя жилье у них имелось: обитали они в общежитии, где не осталось постельного белья – выменяли на еду. Катаев и Олеша обросли бородами, которых не носили ни прежде, в Одессе, ни потом, в Москве. Писатель Эмилий Миндлин вспоминал свое знакомство с парой этих странных друзей: “Один – повыше и почернее, был в мятой кепке, другой – пониже, с твердым крутым подбородком, вовсе без головного убора. Оба в поношенных костюмах бродяг, и оба в деревянных сандалиях на босу ногу.

<…> Тот, что повыше, оказался Валентином Катаевым, другой – Юрием Олешей”[288].

Миндлин, рафинированный интеллигент, хороший знакомый и ученик Максимилиана Волошина, очень удивился, что эти бродяги, оказывается, не только знают, кто такой Волошин, – они встречались с Волошиным в Одессе! И тут же начали рассказывать о Волошине “анекдоты”.

Нищета и, казалось, полная безнадежность их положения не приводили в уныние ни того, ни другого. Оба писали стихи и умудрялись получать за них какие-то гонорары – когда деньгами, когда сахаром, когда хлебом. Оба верили в свою удачу.

“Был В. Катаев (молодой писатель), – записал 25 апреля 1919 года Иван Алексеевич Бунин, и кто только не цитировал эту запись! – Цинизм нынешних молодых людей прямо невероятен. Говорил: «За сто тысяч убью кого угодно. Я хочу хорошо есть, хочу иметь хорошую шляпу, отличные ботинки…»”[289]

Ну да, “кого угодно”… Валентин Петрович и через шестьдесят лет будет с тоской и раскаянием вспоминать убитого венгерского гусара. Кровожадности в Катаеве никогда не было. Цинизм? Конечно, но в его словах главное – не это. Главное – всепобеждающая воля к победе, энергия, даже ярость, с которой он готов бороться за жизнь.

В мемуарах Миндлина удивляет – не Катаев; удивляет – Олеша. Он смело заявляет:

“– Я могу писать сколько угодно. Хоть сто строчек в день.

– Юра всё может, – подтвердил Катаев”.[290]

И это тот самый Олеша, который в зрелые годы месяцами, а то и годами будет вымучивать каждый рассказ, жаловаться, что “клей эпоса” больше не стекает с его пера. Олеша, чье творческое “молчание” станет легендой. А в Харькове он готов писать, работать невероятно много. Будто совершенно другой человек, вдохновенный Моцарт.

Лев Гумилев считал, что пассионарный человек может влиять на поведение окружающих[291], ненадолго они и сами становятся пассионариями. Энергичными, фантастически активными. Олеша был таким именно в годы близкого знакомства с Катаевым. Постоянное общение с другом словно окрыляло его.

Агент уголовного розыска

“Я служил в «Югросте» районным корреспондентом. Служил честно и ревностно: разъезжал по волисполкомам и собирал животрепещущие сведения”, – читаем в редком для Евгения Петрова автобиографическом рассказе “Гусь и украденные доски”.[292]

В Одесской губернии еще сохранялось немало немецких поселений, которые по традиции именовали колониями. На карте Причерноморья их названия смотрелись странно: Баден, Мангейм, Страсбург, Эльзас, Иоганненсталь. То была память о покинутой родине, которую немцы-колонисты променяли на богатые черноземы, налоговые льготы и “вечную” свободу от службы в армии. Когда читаешь об этих степных поселках, запинаешься порой о фразу вроде этой: “Был произведен налет на страсбургскую мельницу”.[293]

Советская власть предоставила немецким поселениям национально-культурную автономию. Так в 1922-м рядом с обычными украинскими деревнями появятся волость имени Карла Либкнехта, волость имени Фридриха Энгельса.

“В невозмутимых немецких колониях я рычал передовицы и хронику с клубных подмостков, – писал младший Катаев. – Это называлось «устной газетой». В безалаберных украинских селах я лихорадочно записывал в блокнот повестки дня очередных волсъездов”.

Обычный труд сельского корреспондента, рядового армии советской пропаганды. Петров-Катаев прослужит в этой армии почти всю оставшуюся жизнь. А пока вчерашний гимназист Женя в свободное от журналистской работы время сидит за пианино в народном доме, или обнимает молодую блондинку (учительницу народной школы), или, “сидя на подводе, нырявшей в желтых хлебах и зарослях кукурузы, под синим украинским небом”[294], сочиняет стихи.

В июне в