2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

вином Катаев угощал подследственных, что помогло развязать преступникам языки. А на суде Орлов заявил, будто “показания давал в пьяном виде, что пьяны были и следователи. Суд заинтересовался и стал разрабатывать тему”[311].

Орлов утверждал: “Были пьяны и Волохов, и допрашивавший меня Катаев, который свалился пьяный[312], не дописав протокола, и поручил его дописать кому-то со стороны”[313].

Катаеву пришлось оправдываться: “Орлов сперва записывал сам свои показания, потом устал и записывал я, но заснул, и дописывал ст. милиционер Игнашев, окончив к рассвету. <…> Смена лиц, записывавших его показания, объясняется нашей утомленностью вследствие интенсивности нашей работы. <…> в момент допроса и до этого выпивки не было. Уже после сознания Орлова и во время записывания его показания Орлов выпил 1–2 стакана вина, я не помню, пил ли Волохов и я. В общем было выпито 1½ кварты. Во время производства у нас не всё было вполне законным и мы по просьбе арестованных давали им выпивать. <…> Конечно, должностное лицо не имеет права пить и поить других при исполнении ими обязанностей, но если это содействует успеху, то это считаю его обязанностью. Орлов сознался будучи в нормальном состоянии. Орлов пил уже после дачи им показаний”[314].

Козачинский по-своему заступился за Катаева, хотя от его “поддержки” ситуация стала выглядеть и вовсе абсурдной. Козачинский утверждал, будто выпил только стакан вина, причем не в кабинете, а на квартире у Катаева, и что то же самое “могло случиться и с другими арестованными”. То есть подследственных не спаивали, но следователь выпивал с ними в свободное время? Простота нравов поразительная.

Если даже у лучшего сотрудника угрозыска (а именно такова была репутация Катаева) были такие ошибки, то что говорить о других?! Недаром не следователь, не чекист, а одесский краевед Наталья Панасенко заключает, что следствие “велось дилетантски. Арестованные соучастники содержались вместе, в одной или двух камерах, к ним пускали с передачами родственников с воли – т. е. они обсуждали, договаривались, уговаривали и т. п.”[315] Советские “органы” еще только учились работать.

На следствии и возникла дружба Катаева-младшего с Козачинским. Они вовсе не были знакомы с гимназических времен, как считалось прежде: учились в разных гимназиях, футболом Евгений не увлекался. Работа Козачинского вместе с Катаевым в Мангейме была недолгой. А вот попытки оправдать следователя говорят как раз о дружбе, о симпатии.

Со временем Катаев-младший отблагодарит Козачинского: поможет найти свое место в жизни, введет в литературный мир. Но это будет много лет спустя. А сейчас и над Козачинским[316], и над Катаевым нависла угроза.

Дело Катаева суд выделил в особое производство. Катаеву могли инкриминировать “дискредитацию власти” и “принуждение к даче показаний”. Но его не накажут, не осудят. Напротив, дадут ему денежную премию за “участие в разгроме банды” Орлова. Два года подряд – в 1922-м и 1923-м – Евгения Катаева награждали “часами от Уголовного розыска за борьбу с бандитизмом в Одесском уезде”.[317]

В июле 1923-го Катаева переводят из Мангейма в Одессу; в начале сентября он получает новое повышение и назначение – инспектором в Тирасполь. А через день неожиданно подает в отставку и вскоре навсегда покидает Одессу.

Как же так? Карьера шла в гору, казалось, он нашел свое призвание, а теперь придется начинать всё сначала…

Но за время работы в угрозыске Катаев-младший нажил себе немало врагов. “…Мне благодаря жизненности осведомсети удалось раскрыть ряд преступлений по должности и злоупотреблений”[318], – писал он в рапорте начальнику Одесского окружного отделения угрозыска. Он уличил в казнокрадстве и взяточничестве местных администраторов, “включая председателя сельсовета” в Мангейме, однако суд их всех освободил. Катаев предупреждал, что “Фр. Энгельса район является неблагополучным (подчеркнуто Евгением Катаевым. – С. Б.) по должностным преступлениям”.[319] И потому его перевод в Одессу, а затем в Тирасполь можно понять и так: слишком энергичного следователя убрали подальше.

Киянская и Фельдман предполагают, что Катаев уволился из угрозыска, опасаясь новой чистки. Что, если б его недоброжелатели дознались о нескольких месяцах, которые Евгений провел в ЧК? Как раз в 1923-м из одесского угрозыска уволили товарища А. И. Шаровкина. “Хороший, дельный работник”, снят с должности “как сидевший под стражей в ГПУ”.[320]

Предположение логично, но Катаева и прежде могли разоблачить, однако до сентября 1923-го его это почему-то не пугало. Из страха перед ЧК поступил в угрозыск, из страха перед ЧК уволился? Не слишком ли сосредоточились на “чекистском следе”?

“Я переступал через трупы умерших от голода…”

В личном архиве Людмилы Коваленко, воспитанницы Валентина Катаева, Сергей Шаргунов нашел неизвестные прежде письма Евгения Катаева. Судя по письмам, ситуация была совсем иной. Младший брат знает, что дела у Валентина в Москве идут отлично. Катаев известен в литературных кругах, он печатается и получает гонорары. Люди при встрече с Евгением спрашивают: “А вы брат Катаева?”. Он отвечает “с деланым пренебрежением”: нет, это Катаев мой брат. “Иногда, – пишет Евгений Валентину, – в минуты черной меланхолии, нравственной пустоты и сознания собственного ничтожества, я думаю подавать на высоч… тьфу!.. на имя «Загс» заявление о перемене моей фамилии. Не сделал я этого до сих пор только потому, что никак не могу подобрать соответствующей мне по роду службы фамилии”.[321] Евгений шутит и ерничает, но не скрывает своих чувств: он мечтает о совсем другой жизни.

В начале 1923-го Евгений ездил в столицу в командировку. Его потрясли изобилие и роскошь столичной жизни. “НЭП поразил меня своим великолепием”[322], – признавался он. Полуголодная прежде Москва преобразилась. “Как по мановению волшебной палочки, полки магазинов теперь ломились от разнообразных товаров: всевозможных продуктов питания и деликатесов, отборных французских вин, ликеров и даже лучших гаванских сигар. Высококачественные английские ткани соседствовали с дорогими французскими духами”[323], – вспоминал американский бизнесмен Арманд Хаммер.

“На Арбате 54 гастр<ономических> магазина: дома извергают продовольствие. Всех гастр<ономических> магаз<инов> за последние три недели 850. На Тверской гастрономия «L’Estomac»[324]. Клянусь! <…> Голодных много, но они где-то по норам и трущобам, видимость – блистательна”, – писала Марина Цветаева Максимилиану Волошину еще в ноябре 1921-го.[325] Михаил Булгаков воодушевлен переменами: “Кондитерские на каждом шагу. <…> Полки завалены белым хлебом, калачами, французскими булками. Пирожные бесчисленными рядами устилают прилавки. <…> горы коробок с консервами, черная икра, семга, балык, копченая рыба, апельсины”.[326]

А как жила в это время Одесса? Как ни странно, почти так же, как в 1920-м. Даже хуже. В 1921–1922-м засуха и массовое изъятие