2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Знакомство Катаева с Крупской, тем не менее, не прервалось. Она продолжала возглавлять Культпросвет, и Катаев время от времени заходил к ней за новым заказом, чтобы подзаработать. Однажды, если верить Катаеву, он пришел вместе с Осипом Мандельштамом. Крупская поручила написать им о крестьянах-кулаках, которые уходят от налогообложения, записывая наемных работников членами своих семей и обходя продналог. “Мы приняли заказ, получили небольшой аванс, купили на него полкило отличной ветчины, батон белого хлеба и бутылку телиани – грузинского вина, некогда воспетого щелкунчиком (Мандельштамом. – С. Б.)”.[362]

Однако Мандельштам оказался не способен к такой работе, вместо агитки он начал сочинять нечто иное:

Кулак Пахом, чтоб не платить налога…

Наложницу себе завел…

После чего осталось только выпить “бутылочку прославленного грузинского вина за упокой души нашего хитрого кулака Пахома и его наложницы”.[363]

Катаев, однако, внакладе не остался – и печатался всюду, где платили хорошие гонорары.

“Прежде всего система. Календарь на стену (посмотрим, кто из нас американец). Сотня конвертов на стол. Марки под чернильный прибор. Папка рукописей за пять лет – на пол. Маленькие рассказы – направо. Большие – налево. Стихи – в сторону. Шесть – больших, десять – маленьких и тридцать – лирических стихов. Валюта.

Пиво к чёрту. Оно мешает работать. Расписки, издатели, чеки. Прежде всего и после всего – деньги. <…> Фельетон должен быть блестящим – за это больше платят”.[364]

В “Новом мире” Валентин Петрович успел напечатать рассказы “В осажденном городе” и “Обреченный город” (переименованный рассказ “Опыт Кранца”, которому Серафимович придумал революционный финал).

Через Эмилия Миндлина, литературного секретаря московской редакции эмигрантской “Накануне” и знакомого ему еще по Харькову, Катаев наладил сотрудничество с газетой, выходившей в Берлине, но негласно контролировавшейся большевиками. Литературное приложение к “Накануне” редактировал Алексей Толстой. Валентин Петрович отдавал Миндлину и Толстому свои прозу и стихи.

В 1923 году Михаил Кольцов возобновил выпуск знаменитого еще до революции журнала “Огонек”. И Катаев тут же начал печататься и в нем.

В Москве недолго выходил журнал “Россия”, который остался в истории русской литературы публикацией “Белой гвардии” Михаила Булгакова. Катаев и там успел напечатать стихи. Печатался он и в ультралевом “ЛЕФе”, и в харьковском журнале “Пламя”, и в свердловской газете “Уральский рабочий”, и в омской “Рабочий путь”.

Герой рассказа “Зимой” (вполне автобиографический) ведет себя не как скромный, терпеливый автор. Нет, он готов буквально вырвать гонорар у оторопевшего издателя, который решил было поучить его жизни:

“– <…> Молодой человек, заметьте себе, что медь никогда не плачет. Медь – торжествует.

Я рассеянно:

– Торжествует? Возможно. – И в упор: – Дайте двадцать. Я не обедал.

Он морщится. Неужели нехороший автор не может найти более подходящей обстановки для своей бестактной просьбы?

Он ласково:

– Десять.

Я твердо:

– Двадцать… Я бы попросил.

У него последняя надежда:

– Десять. У меня крупные.

– Разменяйте. Двадцать.

Он разводит пухлыми ручками:

– Негде.

Я оживаю.

– Глупости. Мальчик! Коробку лучших папирос. Сдачу с пятидесяти. Тридцать – господину, остальные мне. Есть?

Самая последняя надежда издателя: может быть, не найдется сдачи. Нашлось.

– И коробку спичек. Мерси (это издателю). <…> Так вы уверяете, что медь торжествует? Правильно. Она торжествует. Я с вами согласен.

Он грустно:

– Пожалуй, вы правы: она плачет.

– Как угодно. Вам на юго-восток? До свидания. Мне на северо-запад”.[365]

В литературе, как и в одежде, существует мода. В первой половине двадцатых популярны были приключенческие романы об изобретателях, создающих чудо-оружие, которым завладевают бессовестные авантюристы. Катаев моде следовал, хотя и смеялся: “Разумеется, читатель уже наперед знает, что профессор делает гениальное открытие, которое должно облагодетельствовать человечество. Конечно, негодяи похищают формулы и чертежи, заготовленные простодушным ученым в одном экземпляре”.[366]

Но одной моды мало. В Советском Союзе мода сочеталась еще и с государственным заказом. В Москве находился секретариат Исполкома Коминтерна, который координировал коммунистическое движение во всём мире. Мировую революцию еще не сняли с повестки дня. Владимир Маяковский в поэме “Владимир Ильич Ленин” открыто призывал к революционной войне:

С этого знамени,

с каждой складки

снова

живой

взывает Ленин:

– Пролетарии,

стройтесь

к последней схватке!

Рабы,

разгибайте

спины и колени!

Армия пролетариев,

встань стройна!

Да здравствует революция,

радостная и скорая!

Это —

единственная

великая война

из всех,

какие знала история.

Малоизвестная, но по-своему замечательная поэма Маяковского “Летающий пролетарий” посвящена грядущей последней битве против мировой буржуазии. Между прочим, в этой поэме Маяковский предсказал войну беспилотников.

Катаев готов соответствовать государственному заказу, писать то, что востребовано, что пользуется спросом, – и в 1924-м публикует два небольших остросюжетных романа: “Повелитель железа” и “Остров Эрендорф”. Хотя вряд ли он относился к этой работе всерьез: оба романа смотрятся скорее как пародии на модный жанр.

Роман “Повелитель железа” печатался в омской газете “Рабочий путь”. Действие происходит в Британской Индии. Знал Валентин Петрович об этой стране только из гимназического курса, журнала “Весь мир” да из советских газет. Поэтому девадаси (танцовщицу в храме) именует привычным европейцу словом “баядерка”, а “великий жрец” в храме Шивы в Бенаресе более всего напоминает обычного русского попа. Вождь компартии Индии Рамашандра борется против английских колонизаторов. Его речи мог бы произносить любой революционный матрос в Кронштадте, Севастополе или Одессе: “Товарищи! – хриплым голосом кричал Рамашандра. – <…> На нашу сторону ежедневно переходят сотни солдат из лагеря Хейса. Победа близка. Да здравствует революция!”[367]

Ну и лозунги индийской революции соответствующие: “Религия – опиум для народа!”, “Долой капитализм, да здравствует Советская власть!”, “Мир хижинам – война дворцам!”, “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”, “Долой обманщиков жрецов! К черту Шиву!”.

Своей возлюбленной Рамашандра рассказывает “чудесные легенды о белом человеке, который отдал свою жизнь за счастье угнетенных. Имя того человека было – Ленин”.[368]

Всегда точный, внимательный к деталям Катаев совершенно бессилен, когда пытается рассказывать о стране, которую никогда не видел: “Пестрые чудовищные базары, полные ярких тропических овощей и плодов, поражали своими ослепительными красками в этот знойный утренний час. Толстые священные коровы, слоны и масса других священных животных мелькали в толпе торговцев и паломников”[369]. Хорошо, Бунин не читал “Рабочий путь”, а то досталось бы ученику! Вот только что было делать Катаеву? Энциклопедия Брокгауза и Ефрона и энциклопедический словарь братьев