2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

“Внизу шумела ночная Москва.

Там ползли светящиеся жуки автомобилей и последних вагонов трамвая. Из ярких окон пивных и ресторанов неслась музыка, смешиваясь с гулом толпы и треском пролеток.

Светящиеся рекламы были выбиты на крышах электрическими гвоздями”.[345]

И одет Евгений Катаев был по тем временам хоть и провинциально, но вполне прилично: длинная, до пят, украинская крестьянская свитка, крытая “поверх черного бараньего меха синим грубым сукном”[346], черные юфтевые сапоги, кепка агента уголовного розыска.

А у Валентина Катаева в 1921–1922-м, как он сам говорил, вид был “устрашающий”: “офицерский френч времен Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу”. На бритой голове – или мятая кепка, или “красная турецкая феска с черной кистью”[347]. Феску Катаеву еще в Харькове выдали на вещевом складе. Зимнее пальто, перешитое из солдатской шинели, дополняло картину. Григорию Ярону, знаменитому опереточному комику, показалось, что “молоденький” Валентин Катаев носит вместо пальто какую-то пелерину.[348] Впрочем, была еще шуба, купленная на базаре в Харькове. Чемодан заменяла корзинка с рукописями – вместо замочка она запиралась карандашом. “Это был оборванец с умными живыми глазами”[349], – вспоминала Надежда Мандельштам.

В Москве Катаев-старший знал по названию лишь одну улицу – Тверскую. Спрашивал, как пройти на Тверскую, но и прохожие не могли ему ответить – приезжих было так много, что москвичи среди них затерялись.

Была ранняя весна. “Летел снег. Папиросники продавали «Иру» и «Яву». <…> Кремль стоял грудой золотых яблонь и шахматных фигур. Василий Блаженный распустил свой павлиний хвост. Мосты на Москве-реке были в толстом снегу. Свистели полозья. Фыркали лошади. Стеклянными громадами вставали тресты. В частнокоммерческих магазинах висели брёвна осетров, которые сочились желтым жиром. Восковые поросята лежали за стеклами Охотного ряда”.[350]

Это была еще старая, сохранившаяся с дореволюционного времени Москва. До знаменитой реконструкции, которую через несколько лет начнет Каганович, место будущих громадных зданий Госплана и гостиницы “Москва” занимали мясные и овощные лавки. Театральный проезд был таким узким, что встречные извозчики “осматривались, как бы не зацепить друг друга колесами”. Вдоль древней стены Китай-города “теснились рундуки так называемого Развала – дощатых сооружений московских букинистов”.[351] “С грохотом проезжали ломовики. Валялось сено. Иногда раздавался милицейский свисток, и беспатентные торговцы, толкая пешеходов корзинками и лотками, медленно и нахально разбегались по переулочкам”.[352]

“Разница между Одессой и Москвой разительная”, – писал Илья Ильф. Он приехал в столицу в январе 1923-го. Москва показалась ему феерическим городом.[353] Правда, его соавтор Евгений Катаев-Петров называет Москву начала 1920-х городом “грязным, запущенным и беспорядочным”, в глаза бросался контраст между вернувшимся достатком и нищетой, оставшейся со времен Гражданской войны: “Возле асфальтовых котлов сидели беспризорные дети”.[354]

…Валентин не просто бродил по городу – искал квартиру писателя Андрея Соболя. Того самого, что вызволял людей из тюрьмы Одесской губчека. Соболь был уже известен, занимал пост секретаря правления Всероссийского союза писателей, жил в центре Москвы (Трубниковский переулок, 16). Его считали “уважаемым современным писателем”, “наблюдательным беллетристом”, “очень хорошим мастером диалога”. Ему не было и сорока, и “талант его год от году рос”.[355] Весь литературный мир столицы обсуждал его повесть “Салон-вагон”.[356] Никто и представить не мог, что через несколько лет Андрей Соболь застрелится прямо на Тверском бульваре.

Весной 1922-го Соболь приютит Валентина Катаева. Гостиниц в Москве тогда не было – еще действовали законы военного коммунизма, – а те, что были до революции, переделали в общежития, как в Харькове. Правда, некоторые из этих общежитий были заметно комфортнее других. В Москве появилась целая система домов Советов для “ответственных работников” ЦК, ЦКК, ВЦИК, для руководства наркоматов. Первый дом Советов размещался в бывшей гостинице “Националь”, Второй дом Советов – в “Метрополе”. В начале 1924-го этих домов Советов было уже 29.[357]

“Фельетон должен быть блестящим – за это больше платят”

Незадолго до Катаева в столицу перебрались два литературных начальника. Один – Владимир Нарбут. Еще недавно он руководил всей УкРОСТА в Харькове, теперь его перевели в Москву, в распоряжение ЦК ВКП(б). Другой – Сергей Ингулов (Рейзер), бывший чекист, заведующий Отделом агитации и пропаганды (Агитпропом) советской Украины.

Первое время Ингулов работал заместителем председателя Главполитпросвета Крупской. Муж Надежды Константиновны, Владимир Ильич Ленин, еще руководил государством. Как раз в марте на XI съезде партии он выступал с докладом, где призывал прекратить отступление перед капитализмом, доказать, что коммунисты умеют вести хозяйство лучше капиталистов. В перспективе это означало сворачивание нэпа, который только-только начал разворачиваться. На этом съезде наркома по делам национальностей товарища Сталина избрали на новый и вроде бы не слишком престижный пост генерального секретаря ЦК РКП(б). Троцкий еще оставался вторым после Ильича.

Главполитпросвет издавал журнал “Новый мир”.[358] Нарбут числился одним из редакторов, другим был писатель-большевик Александр Серафимович. Жил товарищ Серафимович в Первом Доме Советов, то есть в “Национале”. Там же, в “Национале”, готовили номер к печати. Подбором кадров занимался Ингулов: “Да вы как будто с неба свалились. Мы хотели телеграмму вам посылать, ищем для журнала «Новый мир» ответственного секретаря”[359], – встретил Катаева Сергей Борисович.

Приехать в Москву – и на второй же день стать ответственным секретарем журнала, который патронирует жена главы государства!

Потрясенный удачей, Катаев начал писать по заказу Главполитпросвета агитационные стихи. Но как-то Крупская заметила ему, что писать “агитки на общереволюционные темы” – мало: “…вчера Владимир Ильич, например, сказал мне, что сейчас одна из наиболее важных задач нашей пропаганды – это рассказать народу в популярной форме о новой жилищной политике Советской власти. «Скажи своим поэтам, – заметил Ленин, – чтобы они поменьше писали агиток, поменьше занимались ненужной трескотней, а пусть кто-нибудь из них перечитает все наши декреты по этому вопросу – и напишет хорошую популярную брошюру о новой жилищной политике Советской власти»”.[360]

“Я воспринял это предложение как прямой приказ Ленина – и, отложив в сторону агитки, в течение нескольких дней написал брошюру под названием «Новая жилищная политика», которая тут же и вышла в издательстве Главполитпросвета”[361], – вспоминал Катаев.

“Новый мир” закрылся после двух номеров. Дело по тем временам обычное. В начале нэпа появлялись и закрывались не только частные, но и государственные издания и конторы. В 1925-м закроется даже футуристический журнал “ЛЕФ”. Не спасут ни громкие имена Маяковского и