2 брата. Валентин Катаев и Евгений Петров на корабле советской истории - Сергей Станиславович Беляков

Катаевых спасли два человека: Пётр Туманов и Яков Бельский. О Туманове и по сей день известно мало. Предполагают, что он был из дворян (в анкете указал осторожно – “из учащихся”), учился на медика, но врачом не стал.[266] Воевал в красной гвардии, вступил в партию большевиков, в начале 1920-го – следователь ЧК, но затем перешел на партийную работу в губком, а с июня был начальником следственно-судебной части одесского губвоенкомата и председателем его военно-следственной коллегии. Туманов добивался “передачи следственных дел военнослужащих из «чрезвычайки» в военно-следственную часть военкомата”.[267] Цель его – понятна: военных можно было призвать в Красную армию, использовать как военспецов.

Оксана Киянская и Давид Фельдман, долго изучавшие украинские архивы, пришли к выводу, что председатель военно-следственной коллегии вряд ли был прежде знаком с Катаевым. Туманов не был ни писателем, ни художником, “его участие в «литературных вечерах» документального подтверждения не получило”.[268] Зачем ему спасать Катаевых? Но после посещения ЧК “какой-то комиссией”, членом которой был Туманов, Катаева освободили.[269]

И тут появляется имя другого заступника – Яков Бельский. Всю жизнь Валентин Петрович прямо называл его своим спасителем. Однако долгое время о нем известно было так мало, что Бельский казался почти мистификацией. Между тем Оксана Киянская и Давид Фельдман посвятили его жизни целое исследование.

Его настоящее имя – Яков Моисеевич Биленкин. Ровесник Катаева (точнее, на полгода моложе), художник, чекист, а в будущем – журналист и писатель. Свои карикатуры и плакаты он подписывал псевдонимом Бельский, который с течением времени превратился в фамилию. Бельский окончил самое престижное отделение Одесского художественного училища – архитектурное: “Судя по его анкетам и позднейшим литературным и журналистским произведениям, Биленкин был хорошо образован, знал несколько иностранных языков, любил поэзию и разбирался в ней. И сам писал стихи и прозу”. До революции Яков “организовывал библиотеки, кружки”[270], в работу большевиков втягивался постепенно. Сначала рисовал плакаты, его взяли в политотдел, а затем – в особый отдел, который выполнял функции военной разведки (предшественницы ГРУ). Летом 1919-го ему удалось разоблачить один из белогвардейских заговоров; при белых работал в большевистском подполье, а в начале 1920-го его перевели в ЧК.

С Катаевым Бельский был знаком по крайней мере с весны-лета 1919-го. В апреле 1920-го он не мог спасти Катаевых от ареста: руководящих постов в первые месяцы он не занимал. Поэтому, предполагают Киянская и Фельдман, обратился за содействием к Петру Туманову. С Тумановым они были знакомы – оба служили в красной гвардии.

Позднее Бельский с Валентином Катаевым дружили. Сохранилась фотография, которую Валентин Петрович передал в Литературный музей Одессы. На ней Багрицкий, Катаев и Бельский позируют как старые друзья.

Торговый город без торговой души

Прошло много месяцев с начала большевистской власти. Трудно представить власть, которая была бы более чужда старой Одессе. Городу, построенному ради морской торговли. Городу, где всё еще грезили о порто-франко. В “Золотом теленке” Ильфа и Петрова “пикейные жилеты” и в разгар первой пятилетки будут говорить, будто Черноморск объявят вольным городом.

За 10 лет до этого не только вольности, но и торговли – не стало. Точнее, торговля была: черный рынок бессмертен. С тайной валютной биржей в районе Пале-Рояля – сквера между Ланжероновской и Екатерининской – не могла справиться даже ЧК. Но то были жалкие остатки былой роскоши. Через шестьдесят лет Катаев передаст впечатление от новой Одессы своему герою: “Его поразил вид торгового города, лишенного своей торговой души: вывесок, витрин, банков, меняльных контор, оголенного, без фланирующей публики на тенистых улицах и бульварах. В своей целомудренной обнаженности город показался ему новым и прекрасным”.[271]

Но в двадцатые, когда воспоминания о пережитом были еще свежи, Катаев писал о большевистской Одессе острее и жестче: “Обледенелая улица, начисто выметенная и отполированная норд-остом, была черна и безлюдна. <…> Никогда еще Петр Иванович не видел таким свой родной город. Он был нов и страшен. Как жили и что делали люди в этих замерзших слепых домах без воды и хлеба? В этих домах с плотно закрытыми ставнями квартир и опущенными шторами магазинов?”[272]

Из города бежала почти вся старая буржуазия и немалая часть интеллигенции. В 1921-м бежит в Румынию Виктор Фёдоров, освобожденный из лагеря по заступничеству легендарного красного командира Григория Котовского. Фёдоров-старший бежал из Одессы еще в 1920-м. В городе осталась его жена, Лидия Карловна. Она проживет при новой власти еще семнадцать лет и даже будет директором Дома творчества, который разместят на их с Александром Митрофановичем бывшей даче. На Лидию Карловну постоянно будут писать доносы, мол, с благоговением и любовью относится к мужу-белоэмигранту, бережно хранит его библиотеку. В 1937-м ее арестуют, приговорят к смерти – и расстреляют… Александр Митрофанович умрет в Болгарии уже после Второй мировой войны.

Квартиры оставшихся в центре старожилов уплотняли, подселяя новых жильцов с Молдаванки, Слободки, Пересыпи, с очень далеких тогда Ближних Мельниц. Как совслужащий, Петр Синайский получает комнату в центре города, “в буржуйской квартире, в первом этаже, где была вода и ковры”[273]. Он поставил себе железную печку и топил ее мебелью, оставленной старыми хозяевами.

Поздней осенью-зимой 1920–1921-го одесситы грелись вокруг таких печек-буржуек, которые спешно мастерили местные рабочие. Барской мебели на дрова не хватало – но остались парки, бульвары и скверы. Деревья вырубали, “почти ничего не осталось от роскошного Дюковского сада”.[274] “Население окраин рубило по ночам деревья, выкорчевывало лимонные твердые корни акаций, ломало дачи и заборы, срывало ставни и лестницы”.[275]

Почти перестали ходить трамваи. Не работали многие заводы. От довоенного торгового флота осталось 6 % судов…

Братья Катаевы могли бы, рискуя жизнью, бежать за границу. Но еще жив отец – как оставить его в голодном, замерзающем городе? Старикам не платили пенсию, ее начнут выплачивать только с 1924 года. Оставалось пойти к своим тюремщикам – обслуживать новый режим. Славить тех, кто их посадил, кто довел богатый город до голода и нищеты. За хлебный паек.

Последние месяцы в Одессе

В мае 1920-го в Одессу приехал поэт и большевик Владимир Нарбут.

Большевиком он стал по обстоятельствам жизни – или, как тогда говорили, силой вещей. Еще до революции Нарбут печатался в петербургских журналах, был близок с акмеистами, знаком с Гумилевым. Его эпатажный сборник “Аллилуйа” вызвал громкий скандал, и