Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

судьбу Европы в тот момент, когда многие другие не могли этого сделать. Его отчаянные мольбы к друзьям и семье уехать, пока не стало слишком поздно, были, в общем, проигнорированы. Он бежал из Германии в марте 1933 года и несколько месяцев спустя уже сидел в ресторане отеля «Империал» за чашкой безвкусного английского кофе, запивая апельсиновый мармелад – весь свой завтрак – и читая «Таймс», где его мечтательный взгляд приковало то, что заинтересовало его куда больше, чем несколько депрессивных статей о текущей ситуации в мире, – репортаж о состоявшейся накануне в Лестере научной дискуссии, которую он пропустил.

С бесстрастным совиным лицом он рассеянно отхлебывал кофе вперемешку с ложечками липкого апельсинового мармелада и читал, как лорд Резерфорд, обсуждая недавний успех двух британских ученых в расщеплении атома путем бомбардировки альфа-частицами, отвергал любые пустопорожние разговоры о том, будто подобные открытия приведут к «высвобождению атомной энергии в промышленных масштабах», считая это «несбыточной фантазией». Силард понимал правоту Резерфорда, сделавшего такой вывод. И Нильс Бор, и Эйнштейн считали бомбардировку альфа-частицами важным с научной точки зрения, но практически бесполезным процессом. Это был чрезвычайно неэффективный процесс, ведь для расщепления атома требовалось гораздо больше энергии, чем в результате высвобождалось. Разве сам Эйнштейн не сравнивал бомбардировку элементарными частицами с «отстрелом в темноте птиц в стране, где их можно пересчитать по пальцам»? Эта аналогия согласовалась с известными фактами, подумал Лео Силард. Но как насчет всего того, что еще оставалось неизвестным?

5

Покуда пар клубился над водой в ванне, а его тяжелая голова была переполнена противоречивыми мыслями, от которых хотелось избавиться, Лео Силард находил удовольствие, выпуская свои идеи на волю. Так он провел несколько часов, словно дельфин в очках, плывущий в волнах следом за другими. Резерфорд, несомненно, был экспертом. Но кто такой эксперт? Тот, кто сосредоточился на немногом известном, а не на куда более обильном множестве того, что оставалось неизвестным? Эксперт знал лишь то, что нельзя сделать, но не то, что могло бы стать возможным? Но затем эти идеи улетучились вместе с клубами пара, поднимавшимися над его волосатой талией, пока не зацепились за одно воспоминание – роман Уэллса, который он читал в прошлом году. Название вылетело из головы. Уэллс издал так много книг и брошюр, что трудно было вспомнить хотя бы малую толику из того, что он прочитал. Книга была малоизвестна. Как же она называлась? Он припомнил, как испытал странное волнение читателя, случайно наткнувшегося на то, что показалось ему глубинными, сокровенными тайниками сознания любимого автора, и от волнения все его тело вмиг покрылось мурашками.

И вдруг он вспомнил.

«Освобожденный мир».

Внезапно в его памяти возникли видения массовой атомной войны во всем ее ужасе: мир в огне, кипящие города, миллионы погибших. Видения Уэллса, возникшие в момент его бегства от любви. Мысли Силарда метались туда-сюда, на лбу выступил долгожданный пот. «Освобожденный мир» – книга о том, что оставалось неизвестным, но тем не менее раскрывавшая, что может значить высвобождение атомной энергии в огромных масштабах. А что, если Резерфорд ошибался?

Лежа в ванне тем осенним лондонским утром, Лео Силард размышлял о том, почему прогнозы писателей иногда оказываются более точными, нежели прогнозы ученых. По общему признанию, он мало занимался атомной физикой. Это казалось ему преимуществом. Его не тяготило бремя знания. А теории он и сам мог придумать. Он говорил себе, что наука – это, главным образом, плод подсознания. Он чувствовал, что творчески настроенного ученого многое роднит с художником и поэтом.

Вместе с клубами пара над ванной его мысли унеслись прочь, переключившись на другие вещи – на работу, которой он занимался, помогая другим ученым-беженцам спасаться от нацизма, на несбыточные фантазии, на бросившую его девушку, на мастурбацию, на бомбардировку альфа-частицами и на пилотов, смотревших вниз на города, кипящие после атомного взрыва и кружащиеся там электроны и нейтроны, – как все вдруг рассеялось из-за стука в дверь и голоса, спросившего, когда можно будет воспользоваться ванной комнатой, учитывая, что он уже сидит там два чертовых часа? Задрав ноги над краем ванны, Лео Силард соскользнул на спину и опустил лицо под воду. И только когда он вынырнул в мир белого тумана, понял, что забыл снять очки для плавания.

6

Протирая запотевшие очки мокрым пальцем, Лео Силард решил еще раз обдумать свои сбивчивые мысли, прогулявшись по лондонским улицам. Но не успел он выйти из отеля и окунуться в унылый промозглый день, как по дороге к Рассел-сквер и к Британскому музею ему помешал перейти дорогу красный сигнал светофора на Саутгемптон-роу.

«Один свет гаснет, а другой загорается», – подумал Силард. А что потом?

Покуда он смотрел на три цветных кружка светофора, один из которых горел, а два других оставались темными, все остальное – уличное движение, пешеходы, смог, здания, моросящий дождь – вдруг кануло в Лету.

В течение нескольких секунд, имевших решающее значение, в мире больше ничего не существовало, – а когда мир вновь возник перед его глазами, он изменился навсегда.

7

Один свет гаснет, и загорается другой, а потом еще один – и еще! И еще, и еще.

Эти банальности поразили Лео Силарда, словно мистическое откровение. Но в первое мгновение он не понял, что это было за откровение. Силард не утратил способности видеть и знать, но не мог в точности сказать, что именно он увидел и узнал.

Что, если бы и впрямь существовала страна, где обитало бесчисленное множество птиц? Где каждая подстреленная птица волшебным образом производила бы по две пули, каждая из которых убивала бы еще двух птиц, а эти две мертвые птицы производили бы еще четыре пули, убивавшие других четырех птиц, которые при этом производили бы еще восемь пуль? А что, если бы эти восемь превратились в шестнадцать, а шестнадцать – в тридцать две? Что тогда?

Лео Силард внезапно почувствовал неодолимое головокружение. Светофоры закружились перед ним, стремительно множась числом, и три света превратились в девять, а девять – в восемьдесят один. Знание столкнулось с воображением, породив вихрь идей, которые, в свою очередь, высвободили больше энергии для внезапно обрушившейся на Силарда круговерти мыслей.

На светофоре загорелся другой свет. Переходя улицу, он продолжал смотреть на световые кружки. Если бы существовал элемент, который при расщеплении одним нейтроном испускал бы два нейтрона, то потребовалось бы только собрать достаточное количество этих элементов, чтобы поддерживать прирост их количества, поскольку большее число атомов расщеплялось бы большим числом нейтронов, производя новую, безграничную энергию по мере того, как нейтроны продолжали