Дочь самурая. Воспоминания - Эцу Инагаки Сугимото

слезами на глазах заботливо помогла мне забраться в коляску. И вот, сквозь череду кланяющихся друзей, две наши коляски и лошадь с поклажей, ведомая кули, тронулись в восьмидневный путь до Токио.

Основную часть пути мы проделали на рикшах, сменявшихся несколько раз в деревнях, но иногда приходилось ехать верхом. Для меня на седле устроили целое ложе. Брат с помощью кули соорудил высокую двойную корзину, которая держалась на ремнях, пропущенных под брюхом лошади. В одной части корзины сидела я, в другой поместился багаж. Когда мы спускались с горы по крутой, извилистой дороге, я выглядывала и смотрела далеко вниз, на рыбацкие деревни побережья. Дальше, в долинах, особенно интересно было рассматривать покатые склоны холмов, исчерченные террасами рисовых полей — пестрые лоскуты, будто сшитые вместе, как куски материи в одеянии[40] буддийского монаха. В каждой маленькой деревушке среди хижин, крытых соломой, возвышался алтарь, окруженный деревьями, а в ложбине у ручья вращалось большое узкое колесо рисовой мельницы. Воздух был настолько прозрачен, что я отчетливо различала неровный шаг водяного буйвола, тащившего деревянный плуг по борозде рисового поля. Даже смогла заметить алый цветок в складке полотенца, повязанного на голове крестьянина, идущего за быком. В те времена у нас не украшали себя живыми цветами, разве только для того, чтобы отнести их на могилу. Я понимала, что цветок предназначается для домашнего алтаря. Помню, мне вдруг подумалось — как же выглядит дом этого селянина?

Приблизительно на третий день стало заметно, что мы покидаем снежную часть страны. В городках, которые мы проезжали, уже не было навесов над тротуарами, а на черепичных крышах домов — каменных нагромождений, служивших защитой от снежных обвалов. Дома выглядели голыми и странными, как лицо женщины, только что сбрившей брови[41]. Но снег мы все же увидели, — за горой Миоко еще лежало множество нестаявших белых пятен. По словам рикши, здесь снег держится до июля.

— С вершины, — сказал брат, — можно увидеть Фудзияму…

Сердце мое ёкнуло, я глупо вытянула шею, почувствовав на мгновение, что мы действительно поблизости от священной горы, которую я никак не ожидала увидеть. И тут же с еще большим, теплым трепетом услышала окончание его фразы:

— А если повернуться и посмотреть назад, будут видны равнины Этиго.

— Мы очень далеко от дома, — произнесла я негромко. Брат бросил быстрый взгляд на мое серьезное лицо и рассмеялся.

— А еще, если посмотреть чуть дальше, можно увидеть остров Садо. Если Мацуо не оправдает ожиданий, вот тебе совет.

Веселым голосом он затянул старую песню:

Никуйотоко ни кисэтай сима ва

Роягоси ни Садо га сима.

Помню, меня поразило, что брат поет песню, которую обычно поют простолюдины. И еще больше — что он так легкомысленно шутит о серьезных вещах. Но я не подала вида, и мы продолжили путь молча.

Остров Садо раньше был местом ссылки преступников и воспринимался простыми людьми как далекая окраина мира. В этой шуточной песенке, распространенной среди крестьянок, буквально звучит угроза подарить нелюбимому жениху не плисовое одеяние, которое обычно дарит невеста на помолвку, а одежду каторжника: «Молю богов отправить неугодного за бушующие моря на край света».

Пятую ночь мы провели в Нагано в храме Дзэндзедзи. При храме жила монахиня императорских кровей. Много лет назад под этой высокой крышей с крутыми коньками я шла в процессии нарядно одетых маленьких девочек на буддийской церемонии посвящения.

На следующее утро, как только мы тронулись в путь, брат остановился и сделал знак моему рикше подъехать к нему, чтобы мы смогли пообщаться.

— Эцу-бо, — спросил он, — почему родители отказались от идеи, чтобы ты стала служительницей храма?

— Не знаю, — удивленно ответила я. Брат снисходительно усмехнулся и кивнул рикше двигаться дальше, оставив меня в задумчивости и растерянности.

Я сказала правду. Я всегда принимала свое образование как должное. Но смех брата задел меня, и, пока мы ехали по горной дороге, я обдумывала его слова. Наконец, я поняла, почему брат смеялся. Отец, хотя и согласился с достопочтенной бабушкой, никогда не одобрял намерение отправить меня в храм. Поэтому после злополучного отъезда брата он без обсуждений заменил мою монашескую подготовку учебой, которая будет полезна, если я когда-нибудь займу место его наследника. Думаю, что достопочтенная бабушка, чувствуя уязвленную гордость сына, отказалась от своей заветной цели, и прежние планы на мое будущее были незаметно отставлены.

Уже в провинции Синано, в часе езды от Нагано, мой рикша указал на небольшую, заросшую лесом гору за рекой.

— Это Обацуяма, — сказал он.

Я вспомнила Иси и ее притчу о любви к матери. В притче говорилось о том, что давным-давно у подножия этой горы жили бедный крестьянин и его престарелая, давно овдовевшая мать. У них был небольшой клочок земли, которого хватало, чтобы прокормиться и вести тихую скромную жизнь.

Провинцией управлял тогда деспотичный правитель, который, хоть и был храбрым воином, но опасливо избегал всего, что напоминало ему об угасании собственного здоровья и сил. Однажды этот даймё издал жестокий указ: все жители провинции должны были немедленно предать смерти своих стариков. То были дикие времена, и обычай оставлять стариков на произвол судьбы[42] был еще вполне в ходу. Однако закона как такового не существовало, и многие беспомощные старики жили, сколько отвела им судьба, в своих родных домах.

Бедный крестьянин нежно любил свою старую мать, и распоряжение правителя наполнило горем его сердце. Но никто и помыслить не мог ослушаться указа даймё, поэтому с тяжелым сердцем юноша стал готовиться к тому, чтобы дать матери умереть самым милосердным способом.

На закате, закончив работу, крестьянин сварил немного бурого риса — основной пищи бедняков, — высушил его и, завернув рис в лоскут ткани, повесил узел себе на шею, вместе с тыквой, наполненной свежей холодной водой. Затем он взвалил себе на спину беспомощную старушку-мать и пустился в скорбный путь к вершине горы.

Дорога была длинной и крутой. Молодой человек упорно продвигался вперед, а тени становились все темнее, пока ясная полная луна не поднялась над горой, с жалостью глядя сквозь ветви на юношу, который шел, с тяжелым сердцем, склонив голову от усталости. Узкую дорогу то и дело пересекали многочисленные тропинки, проложенные лесорубами и охотниками. Иногда дорога совсем терялась, но он не обращал на это внимания. Неважно, по какой тропинке идти. Юноша шел, не разбирая пути, но поднимаясь все выше, к далекой голой вершине, известной сегодня как Обацуяма, «Гора оставленных стариков».

Глаза старой матери были не настолько