Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков

Пришел Вива; пошли в столовую, там он мне вынес каши в котелке, и я немного поел. Пошли в казармы, но по дороге встретили ст[аршего] лейт[енанта] Жукова, нач[альника] штаба полка. Я с ним познакомился, и он обещал не задерживать оформления документов. Пришли в казарму, там врид комполка майор Листопад читал нотацию своему «полку» (в двух шеренгах человек 40–50) о необходимости работы над собой, поднятия дисциплины и т.п.

— Эй там, сзади! Что за борьбу затеяли! — вдруг прервал он свою речь «грозным» окриком.

Ну и дисциплинка! Не удивительно, что ребята разболтались. У меня на лекции студенты ведут себя в сто раз лучше, хотя я, по сути дела, не имею таких мер воздействия на них.

После окончания «построения», как это у них называется, я познакомился с майором Листопадом, просил у него «накинуть» что-нибудь Виве на отпуск, но он отказал — больше 10 суток не полагается.

Но что отпуск будет дан, он подтвердил, а я вчера боялся — не по поводу ли перевода куда-нибудь дивизии вызывали штаб... Тогда ведь отменят все отпуска.

Опять пошли в штаб. Жуков был там, вызвал Виву (я Виве дал и свою командировку заверить) и стал оформлять ему документы. Все сделал, но опять задержка: нет Листопада... Ждали его долго, потом Вива ушел оформлять продов[ольственные] дела, а я остался сидеть в «приемной» штаба. Тут на меня «напал» некий Головченко, комсорг полка. Он хотел бы поговорить со мной о литературе, о своих произведениях (но их не было, к счастью с ним). Он пишет повесть о быте сов[етских] граждан, попавших в немецкий плен. Не знаю, насколько это взято из жизни, но вот образцы его стиля (по его рассказам):

О рассвете:

— Золото солнца лижет сумерки (это дословно).

В саду расцвела сирень. Ольга смотрела на нее и думала: «Вот уж восемнадцать раз зацветала и отцветала сирень, а что я видела за это время...» (Это цитирую приблизительно).

Наконец, он от меня ушел, выразив надежду, что еще когда-нибудь встретимся.

Я решил сходить на квартиру за вещами и, кстати, взять у Реутского деньги. Было уже больше 10 часов. Пришел я туда, Р[еутский] огорчает меня сообщением:

— А деньги в кассе будут только в 11 часов!

Я попросил его все-же пойти, м.б. он получит раньше. Он с готовностью ушел. Прибегает запыхавшись Вива за отпуском (я забыл сказать, что его отпуск и свою командировку, подписанные Листопадом, я получил)

— Без отпуска на руках не дают аттестата на продовольствие.

Взял и побежал, условились, что я буду ждать его здесь.

Я сидел, дожидался. Пришел Р[еутский], принес деньги, а тут прибежал и Вива с аттестатом. Я забрал у Р[еутского] письмо к дочери, распрощался с ним, мы взяли вещи и пошли. Пошли мимо штаба; там стояла машина, которая должна отправиться в Красноград, но нам заявили, что нас не возьмут: много уже претендентов. Решили устраиваться на поезд.

Пришли в казарму. Я стал упаковывать вещи, а Вива пошел за продовольствием. Я уменьшил количество вещей, все расположил, как надо, пришел Вива с 4 банками консервов и сахаром. Затем он еще побежал за хлебом, и вернулся довольно быстро. Окончательно все упаковали, стали двигаться, тут пришел Дерюгин.

У Дерюгина сборы задержались, он поедет позднее, но уверен, что к 5 ч[асам] попадет в Красноград. А мы пошли, тут встретили Кулакова, распрощался и с ним, а он приказал красноармейцу донести до станции мой портплед (он довольно-таки тяжел).

Задами до полотна всего метров 200, даже меньше.

— Там стоит товарный поезд, — сказали нам.

Мы заспешили, вышли к полотну. ВСП! (военно-санит[арный] поезд). Стоит и набирает воду. Сложили вещи около открытой площадки, и я пошел разыскивать «начальство», чтобы договориться.

Вдруг свисток, скрипят тормоза... Я уже отошел вагона за два. Кричу Виве:

— Забрасывай вещи! — и сам побежал назад.

Чемодан и портплед закидывал уже на ходу, правда, очень тихом.

Встали в тамбуре и вздохнули от удовольствия:

— Поехали!

Выглянула санитарка.

— Зачем же вы тут сели, товарищи?

— Нам недалеко, только до Краснограда.

Она пошла доложить проводнице. Та пришла раз’яренная, начала гнать нас прочь. Об’ясняю ей положение, ничего не слушает.

— Идите на подножку!

— А вещи?

— И вещи на подножку!

Тут я обозлился и заявил ей, что никуда не пойду.

— Вы бы могли сесть в другие вагоны, туда можно, а к нам нельзя.

— Мне некогда было разбираться!

Ушла в гневе.

Все равно на ходу не ссадят. М.б. так и доедем до Краснограда. Но на какой то станции — на половине пути — он все же остановился. Чтобы не связываться с сердитой бабой и не навлекать на себя неприятностей, слезли и ушли. Направились в хвост поезда и там сели в вагон, при чем один азербайджанец (он был в плену в Германии) три года), помог втащить наши вещи. Я за это дал ему две газеты на курево, и он остался очень доволен.

Вошли мы в вагон, сложили вещи и поехали наши зайцы честь-честью, не то что ночью, на угольной платформе.

И вот — Красноград! Ура, хай живе, живно, виват и т. д.

Мы снесли вещи в знакомый вокзал, я пошел разыскивать Литовку. Дежурит другая, но сразу сказала мне, что Евдокия Марковна здесь и провела меня к ней в конец перрона. Та встретила меня очень приветливо, сказала, что все сделает. Показала мне свою дочку Надю, ту самую, что спаслась от немецкого плена.

Взяла она у нас документы, деньги и через 10 минут у нас уже были на руках билеты до Москвы!

Теперь мы — «жители»!

Обменялись с Е[вдокией] М[арковной] адресами, я звал ее к себе в гости, обещал к ней приехать за дешевыми фруктами. Звал и ее дочь.

Мне обещали достать и плацкарты, но в половине четвертого выяснилось, что нет ни одной плацкарты. Что ж, поедем в общем! Это общий офицерский, значит там приличная публика.

Сидел, заполнял дневник. Пили с Вивой молоко, позже с’ели по огурцу, доедали печенье...

Примерно, через час придет поезд.

Поезд пришел, а мы чуть не опоздали. Оказывается, он приходит в 445, а я был уверен, что в 545, и сижу, преспокойно читаю. Вдруг вбегает дежурная и кричит:

— Чего же вы не идете на посадку! Днепропетровский поезд уже здесь стоит!