Дневник. 1945 год - Александр Мелентьевич Волков

Кулаков, обещал устроить мне ночлег в комнате, которую он занимает: в казарме у них мне ночевать нельзя.

Ходили с Вивой купаться на озеро; он делал «стоечки», на руках и т.п. Совсем маленький... Силы у него немного. Я предложил ему побороться и сразу повалил его на обе лопатки. Конечно, он не мог накопить сил при том питании, которое у них было, да и вырос мало по той же причине.

После купанья пошли в столовую, Вива «организовал» мне обед, который я с’ел на травке под деревьями. Здесь не то, что в Сталинабаде — обед хороший и порции большие.

Вива пошел в штаб хлопотать документы, ему отказали, предложили притти завтра. Я сделал большую ошибку, что не пошел с ним сам и не настоял на том, чтобы оттуда выдали теперь же.

Офицеры меня пригласили посетить спектакль в Карловском «Доме Культуры». Я обещал пойти.

Отправился на квартиру с Кулаковым, там меня «ввели во владение» кушеткой, на которой можно спать. Кстати, Дерюгин тоже собирается поехать послезавтра в отпуск, в Ростов через Харьков. Хорошо бы поехать вместе до Харькова.

С 3-х часов до половины восьмого я «добирал», как говорят в авиации, и разбудил меня Вива.

Спать было хорошо, прохладно и тихо. Но за время моего сна прошел дождик, а Вива не догадался принести мне калоши. Пошли мы в театр (он же и казарма с другой стороны), я облепил полуботинки густой черной грязью. Там ее обчистили, и я надел калоши.

Долго сидели перед «театром», разговаривали. Потом выяснилось, что, хоть меня и приглашали, но билеты я должен купить сам. Купил два билета по 15 р[ублей] в пятом ряду (хотя, оказывается, можно было за эту цену требовать 1-ый ряд.

Шла муз[ыкальная] комедия «сватання на гончарiвнi». Конечно, для такой глуши, как Карловка, такой театр и такая труппа — смешные для москвича — и декорации, где на заднике рисовались огромные тени действ[ующих] лиц — все же громадное достижение, какого не знала дореволюционная Россия.

Комедия, конечно, была смешная, но т. к. мы с Вивой не могли следить за быстрым украин[ским] диалогом действ[ующих] лиц, то для нас вся соль пропадала. Мы понимали только самое главное, основное развитие действия. Легче стало, когда на сцене появился старый солдат-москаль Осип Скорик, говоривший на русско-украинском жаргоне. Этого мы понимали почти полностью. Было еще одно лицо — сват, помощник Скорика, которого мы поняли от первого до последнего слова, но только потому, что все его реплики были неизменно одинаковы: «Так-таки-так»!

В общем любовь восторжествовала, красавицу-гончарiвну отдали за любимого, а дурак-жених, сын старосты, «получил гарбуз», необыкновенно странного коричневого цвета и мохнатый! Этот «гарбуз», истинная природа которого, очевидно, быть волейбольным мячом, дурак с удовольствием подкидывал к потолку...

Пьеса кончилась в половине первого. Несколько раз во время действия за стенами шумел дождь. Вышли — темно, и грязь жуткая.. Вива тащил меня под руку в неизвестную темноту, через грязь и колдобины. Благо, у меня был с собой электр[ический] фонарик Кулакова, который я взял с квартиры. С помощью Вивиной и фонаря я благополучно прибуксировался к своей квартире. Один я не нашел бы ее ни за что на свете.

 24. Спал я хорошо. Утром пришел Вива с «тарой» и мы отправились на базар. Там я прежде всего начал закупать огурцы, купил сотню за 130 руб[лей], наполнил вещевой мешок и отправил Виву разгрузить его, сам же начал массовую закупку сахара по 30 р[ублей] стакан. Скупил наличные запасы у трех баб, а дальше пошла цена — 35 р[ублей]. М.б. по рынку разнесся слух, что приехавший из Москвы крупный спекулянт производит оптовую закупку сахара или уж еще что-нибудь подобное — но дальше пошла твердая цена — 35 р[ублей] стакан. В общем, я купил 33 стак[ана] по 30 р[ублей] и 13 ст[аканов] по 35 р[ублей]. Потом оказалось, что денежные мои ресурсы вдруг истощились и денег у меня меньше, чем я предполагал, рублей на 300. Как это случилось — не знаю. М.б. я купил сахару больше, чем думаю, или дома обсчитался, подсчитывая свои капиталы — не знаю. Но печальный факт налицо...

А тут появился мед весьма заманчивого вида. Все же, когда пришел Вива, освободив мешок, мы с ним купили баклагу за 80 р[ублей] и почти доверху наполнили ее медом: 12 стак[анов] по 30 руб[лей]. Купили еще 115 шт[ук] яблок за 92 р[убля] — наполнили вещевой мешок, а денег осталось около 250 р[ублей] на дорогу хватит, но в обрез...

Снесли покупки домой, пошли в казарму и там узнали неприятную новость: весь штаб уехал по вызову в Красноград, и некому оформить Виве отпуск. Целый день их не было, он ходил в штаб полка несколько раз, и все безрезультатно. Так он документы и не получил; а если б получил, мы бы сели на рабочий поезд в 6 ч[асов] вечера и уехали в Красноград и там бы переночевали... А то завтра еще сколько хлопот и беспокойства, да еще как доедешь на товарном поезде?

Обед Вива мне принес весьма приличный, потом я лежал на кушетке, читал «Дика Дэвиса» и ждал Виву из штаба. Потом не вытерпел, пошел его разыскивать. Не нашел, а только вымотал себе ноги, шагая по липкой грязи: прошел небольшой дождик.

Вернулся обратно. Вива пришел после семи часов и принес чаю в котелке: напился чаю, ел хлеб с медом, потом разговаривали до десяти часов.

 25 июля. Встал, еще не было 6 часов. Оделся, вышел на террасу. Там уже сидел жилец этой же квартиры, старый инженер Ал[ексан]др Лаврентьевич Реутский. Мы с ним до этого еще много разговаривали. У него дочь живет в Москве, и он хотел бы переехать к ней, т. к. здесь он совершенно одинок, а я ему советовал, как это сделать. Интересно, что его обвиняют (не формально, конечно) в том, что он не эвакуировался, а остался

перед приходом немцев в Харькове. Обвиняет его в этом даже родной сын, полковник, член партии, бывший комдив, потерявший зрение под Сталинградом. На этой почве у отца с сыном даже обострились отношения. Но старик Реутский (ему 70л[ет]) не мог уехать с заводом, где он работал, потому что тяжело болела жена (вскоре потом она умерла).

Очень тяжелая была жизнь, как он рассказывает. В Харькове ежедневно умирало от голода по 300 человек...

Вот у этого Реутского я попросил взаймы 200 р[ублей] и он