Развод. Цветущий сад - Яра Славцева

Я остановилась на площадке между этажами.

— Вы очень странно мотивируете людей.

Он тоже остановился.

— Работает же.

Я посмотрела на него.

Усталый. Сдержанный. В серой рубашке без галстука. У виска — почти незаметная серебряная прядь, которую хочется не трогать, а просто признать как часть ландшафта. И глаза — внимательные, слишком внимательные, чтобы рядом с ними оставаться расслабленной.

— Иногда, — сказала я. — Иногда хочется вас стукнуть.

— Это тоже форма включённости.

И вот тут я всё-таки засмеялась.

Коротко. Невольно. По-настоящему.

Он посмотрел так, будто этот смех был важнее всех моих аргументов на совещании.

И сразу отвёл взгляд.

Глава 22 Влад

Марина смеялась редко.

Не потому, что не умела. Наоборот — в ней явно была способность к лёгкости, просто сейчас эта часть характера жила где-то глубоко, как трава под слежавшимся снегом. Поэтому каждый раз, когда она вдруг смеялась по-настоящему, без вежливости, без обороны, это действовало на меня сильнее, чем должно было.

Это начинало раздражать всерьёз. Я слишком хорошо знал, как человек сам себе придумывает безопасные формулировки для опасных процессов.

Уважение.

Профессиональный интерес.

Редкая средовая чувствительность.

Совпадение по типу ответственности.

Всё это было правдой.

Но и не всей правдой.

После того совещания я ещё час сидел над подрядной документацией, а потом поймал себя на том, что снова думаю не о кабелях и сроках, а о том, как она сказала: «А я говорю как автор пространства». Без надрыва. Без игры на самолюбии. Просто из внутреннего права.

Это право в людях я ценил больше всего. И, наверное, именно поэтому так долго не подпускал никого близко после Лены. Слишком много вокруг тех, кто просит любви как компенсации. Или предлагает её как сервис. А я к сервису давно потерял интерес.

Вечером дома меня ждала Настя в состоянии, которое я про себя называл “предгрозовое подростковое”.

Она сидела на полу в гостиной, вокруг были разбросаны вырезки из журналов, куски ткани, акриловые маркеры и старые фотографии. Пахло клеем и апельсинами.

— У нас опять взрыв креативной промышленности? — спросил я, снимая ботинки.

— У нас школьный проект, — буркнула она, не поднимая глаз.

— Это тот, на который ты вчера говорила, что он тупой и бессмысленный?

— Он и есть тупой. Но делать всё равно надо.

Я прошёл на кухню, поставил чайник и, вернувшись, увидел, что она перебирает старые фотографии Лены. Сердце привычно, тупо сжалось.

— Зачем ты их достала?

Настя пожала плечами.

— Нужен коллаж про “семью как пространство памяти”. Учительница, конечно, имела в виду слезливую чушь про родословное древо, но я хочу сделать нормально.

Я сел в кресло напротив.

На одной из фотографий Лена стояла в нашем дворе с лопатой в руках и смеялась в камеру, вся в солнечных пятнах от листвы. Это было за год до пожара. Она тогда пыталась заставить меня выбрать место под яблоню.

— Ты помнишь, что мама хотела посадить дерево? — спросила Настя вдруг.

Я кивнул.

— Помню.

— Почему мы так и не посадили?

Вот он. Один из тех вопросов, на которые нельзя ответить правильно.

Потому что я был занят.

Потому что всё откладывал.

Потому что думал: потом успеем.

Потому что люди всегда уверены, что времени больше, чем есть.

— Потому что я всё время думал, что ещё успеем, — сказал я.

Настя долго молчала. Потом кивнула так, будто именно этого и ждала — не оправдания, а признания.

— Это тупое чувство, да? — спросила она.

— Какое?

— Когда поздно не потому, что не хотел. А потому, что думал, что время резиновое.

Я посмотрел на дочь и вдруг очень ясно увидел в ней и Лену, и себя, и тот возраст, когда у человека уже есть взрослые формулировки, но ещё нет взрослой защиты от них.

— Да, — сказал я. — Очень тупое.

Она отложила фотографию.

— Пап.

— Мм?

— У тебя кто-то появился?

Я замер. Вопрос прозвучал без истерики. Без ревности. С пугающей прямотой.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что ты последние недели странный.

— В каком смысле?

— В живом.

Это слово ударило точно.

— Раньше ты был как… не знаю. Как выключенный свет, который работает только на кухне и в кабинете. А сейчас иногда как будто забываешь быть выключенным.

Я отвёл взгляд.

— Ничего не появилось.

Это была не совсем ложь. И не совсем правда.

Настя прищурилась.

— Ясно. Значит, что-то есть, но ты ещё не решил, можно ли это назвать словами.

Я усмехнулся без радости.

— Ты слишком наблюдательная.

— Это потому что ты слишком молчаливый.

Она вернулась к своему коллажу, а я пошёл на кухню и долго стоял у окна, глядя на двор.

Внизу, под фонарём, торчал тот самый куст, который Лена когда-то хотела пересадить. И вдруг я впервые за пять лет не отвернулся от мысли о том, что с ним можно что-то сделать. Не потому, что надо. А потому, что пространство вокруг живых людей не должно навсегда оставаться в трауре.

Это было новое ощущение. Почти пугающее. И очень, очень связанное с женщиной, которая смеётся редко, спорит точно и смотрит на запущенные места так, будто видит в них не конец, а задачу.

Глава 23 Марина

На объекте всё началось с грязи. Конечно, с чего ещё может начаться парк в реальном городе, а не в презентации.

Техника вскрыла верхний слой быстрее, чем ожидали, и сразу стало ясно: старые схемы врали почти обо всём. Под одной из будущих дорожек обнаружился фрагмент давно заброшенной трубы. На северной стороне грунт оказался тяжелее и мокрее. Один из подрядчиков попытался “временно” сложить материалы прямо у корней старых лип, и я орала так, что потом сорвала голос.

Да, именно орала.

На третий день работы я стояла в резиновых сапогах по щиколотку в липкой земле, в жилете поверх куртки, с планшетом под мышкой и грязью на щеке, и чувствовала себя одновременно живой и совершенно невыносимой.

— Если вы ещё раз поставите паллеты сюда, — сказала я бригадиру, здоровому мужику с привычкой ухмыляться на женские замечания, — я лично сниму это на видео, отправлю в департамент и приложу акт о повреждении корневой зоны.

Он хмыкнул.

— Да ладно вам, тут ничего не будет.

— Будет. Мой отчёт, ваш штраф и, если особенно повезёт, ваш новый объект где-нибудь на окраине кладбища.

Рядом кто-то тихо прыснул.

Бригадир сплюнул в сторону.

— Переставим.

— Сейчас.

Он посмотрел так, будто мысленно уже назвал меня десятком ласковых слов. Мне было всё равно. Когда ты слишком долго была