Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

верно и требует уточнений. Ведь еще в IX в., когда в церковной среде господствовало мнение о колдовстве как об иллюзии, епископ Лионский Агобар (816–840) в сочинении «Глупые суеверия людей относительно града и грозы» писал, что для признания существования данного явления необходимы прежде всего вещественные доказательства и показания очевидцев, но если их нет, рассказы, основанные на слухах, следует рассматривать как выдумку[430]. Напротив, в XV в., при, казалось бы, уже устоявшихся взглядах на колдовство как на реальность, и в официальных документах, и в нарративных текстах можно было встретить прямые отсылки к канону Episcopi. Так, Иоганн Нидер при всем своем внимании как к традиционным магическим практикам, так и к «ученой» концепции колдовства категорически отказывался верить в ночные полеты ведьм и колдунов, а также в какие бы то ни было иные их физические перемещения в пространстве[431]. Их главным преступлением он полагал «еретические воззрения»[432], а активную роль в совершении любых злодеяний отводил не людям, но демонам[433]. Точно так же Клод Толозан, лиценциат гражданского права, старший судья при бальи Дофине в 1426–1449 гг., лично проведший более ста ведовских процессов и обобщивший свои наблюдения в трактате Ut magorum et maleficiorum errores, считал, что дьявол «насылает иллюзии при помощи снов» на своих адептов, которые «думают, что путешествуют по ночам в компании с демонами»[434]. Таким же наваждением является для них и вид шабаша, где «им кажется, что они едят и пьют, а пища и питье никогда не убывают»[435]. О восприятии колдовства как иллюзии свидетельствует и текст увещевания, посланного 23 марта 1440 г. папой Евгением IV антипапе Феликсу V (герцогу Амадею VIII Савойскому), который обвинялся в том, что был соблазнен чарами злодеев, «оставивших Создателя и обратившихся к Сатане, завлекшему их видениями, насланными демонами»[436]. Отзвуки споров о реальности или иллюзорности колдовства заметны и в «Защитнике дам» Мартена Ле Франка, секретаря Феликса V и участника Базельского собора, в ходе которого в 1440–1442 гг. и была создана поэма. Ее главный герой, крайне скептически относящийся к рассказам о шабаше, заявлял: «Никогда в жизни я не поверю, что женщина на самом деле летает по воздуху, как какой-нибудь дрозд». За что подвергался яростным нападкам со стороны своего противника, смотрящего на мир более «реалистично»[437].

Приведенные примеры свидетельствуют, что даже полностью сформировавшаяся к 40-м гг. XV в. демонологическая концепция колдовства не исключала отношения к нему как к выдумкам и иллюзиям, насланным дьяволом, как к заблуждениям, имя которым ересь. Таким образом, говорить о поступательном развитии восприятия данного явления в Средние века не приходится, ибо подобная ситуация была характерна не только для Альпийского региона Европы. Еще более ярко непоследовательность в развитии концепции колдовства проявилась во взглядах французских теологов, светских и церковных судей, в XIV–XV вв. также обративших пристальное внимание на данную проблему.

2.3. Ведовские процессы в средневековой Франции

В отличие от романской Швейцарии и Дофине, ставших уже на рубеже XIV–XV вв. ареной масштабных гонений на ведьм, во Франции в то же самое время интерес к подобным преступлениям оставался весьма умеренным. В архивах Парижского парламента материалы подобных процессов составляли не более 1% от общего числа рассмотренных дел, то же касалось и писем о помиловании[438]. Соответственно, ни о каких массовых ведовских процессах в XIV – начале XV в. речь не шла. Вероятно, самое первое упоминание о такого рода преследовании относилось к 1453 г., когда в Марманде в результате эпидемии неизвестной болезни умерло большое число людей. Виновными в их смерти объявили местных «ведьм», десять или одиннадцать из которых были арестованы. Все они подверглись пыткам, но только три из них признались в использовании «колдовского искусства» (l’art de sorcerie) и убийстве многочисленных детей. Они были приговорены к смертной казни и отправлены на костер[439].

Это, однако, не означает, что во французской судебной практике более раннего периода полностью отсутствовало понятие организованной группы «ведьм» и «колдунов», уже хорошо известное в то время в Альпийском регионе. Так, в 1326 г. письмо о помиловании получил Пьер de Via, сеньор Вильмюра и племянник папы Иоанна XXII, попавший под подозрение из-за показаний, данных против него в суде несколькими жителями Тулузы, арестованными за изготовление восковой фигурки для наведения порчи на короля[440]. В 1340 г. Парижским парламентом было рассмотрено дело о «заговоре» (machinacion), заключенном сразу пятью обвиняемыми. Они подозревались в том, что сотворили в саду при дворце Маго де Сен-Поль графини де Валуа (тещи Филиппа VI) магический круг, дабы вызвать в него дьявола и добиться с его помощью «смерти короля и королевы, а также гибели всего королевства»[441]. В 1353–1354 гг. в том же парламенте было вынесено решение по делу некоей Маргарет Сабиа, которую ее племянники обвиняли в наведении порчи, в результате чего они серьезно заболели и находились при смерти. Согласно их доносу, Маргарет действовала не одна, но в компании со своей сестрой и двумя подругами[442]. Девятого декабря 1357 г. французский дофин Карл (будущий Карл V) в ответ на просьбу Карла Злого, короля Наварры, пожаловал письмо о помиловании «ведьмам и колдунам» (sorciers et sorcieres), находящимся в тюрьме Шатле: 15 декабря того же года это решение было распространено на все суды Парижа и окрестностей, в частности, на суд аббатства Сен-Жермен-де-Пре[443]. И хотя данное выражение, вполне возможно, являлось не более чем риторической формулой, оно говорило об определенном внимании судебных властей к подобным преступникам. О существовании в воображении современников представлений об организованных группах ведьм свидетельствовало и одно из дел, записанных в «Регистре Шатле» и датируемых 1390–1391 гг.: обвиняемые Жанна де Бриг и Масет де Руйи в ходе слушаний признались, что заключили между собой договор и дали клятву никогда не давать показаний друг против друга в суде[444].

Так же как и в романской Швейцарии или в Дофине, во Франции достаточно рано, на мой взгляд, появилось представление о связях между ведьмами, колдунами и дьяволом (или его демонами). В одном из дел, включенных в «Регистр Шатле», некая Марго де ла Бар подробно описала судьям способ вызова Нечистого, его внешний вид и даже свой разговор с ним[445]. Жанна де Бриг, в свою очередь, признавалась, что всем известным ей магическим практикам ее научила родственница, заключившая в свое время договор с дьяволом, «дабы обладать достоинством и достатком» (avoir très-grant honeur et prouffit), и пожертвовавшая ради этой цели душой и пальцем на руке (son ame et un des dois de sa main)[446]. Сама Жанна также много раз