Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский

торопился; едва успел заскочить к себе и выложить тетради, а после поспешил во дворец, чтобы вовремя попасть на приём к Бляхеру. И был, надо признаться, удивлён людьми, что толклись в коридоре недалеко от приёмной. В это время коридоры обычно пусты, а тут люди… И ладно бы просто ходили по коридорам, но многие из них имели при себе оружие, да ещё и таращились на приближающегося шиноби. Странное дело. Тут юноша вспомнил предостережение невзрачного Юры, что есть среди местных элиток всякие неспокойные люди, которых нужно опасаться. А ещё и в приёмной оказалось несколько непонятных молодых людей с оружием, хотя до этого такого не было. А ещё не было такого, чтобы главный и по совместительству самый противный секретарь Бляхера, не дожидаясь, когда Ратибор ему что-то скажет, встал из-за стола и без всяких церемоний раскрыл перед шиноби дверь и кивнул: заходи.

И юноша зашёл.

И оказался в сизом дыму от дорогих сигар. Но дым этот был не совсем табачный, в нём чувствовался привкус более крепких, чем табак, ингредиентов. Сам Бляхер сидел за своим огромным столом. Белая рубашка с чёрной бабочкой, голубой пиджак из бархата небрежно расстегнут, перед ним на столе тяжёлая бутылка с содержимым, по цвету напоминающим дорогой смородиновый коньяк. Бутылка наполовину пуста.

— А-а… — долго тянет домоуправ. — Явились, посланник… Вы, как я вижу, никогда никуда не опаздываете…

— Я рад увидеть вас во здравии; надеюсь, что течение болезни у вас прошло без всяких осложнений…

— Осложнений! — повторяет Бляхер и смотрит на шиноби взглядом уставшим и злым. — Надеется он. А вот я надеялся, что ты сдохнешь… А ты не сдох… Ну и ладно… А знаешь… ты хороший парень, а местами просто обалденный. Просто обалденный… Но я знаю, что ты задумал, — тут он грозит Ратибору пальцем. — Я тебя раскусил, я всё увидел в этой твоей гнилой гойской морде. Да… И у меня нет выхода, понимаешь? — он встаёт из-за стола, едва удерживается на ногах, хватается за край стола и продолжает меланхолично: — Мне всё-таки придётся отпилить тебе голову. Отпилить совковой лопатой, несмотря на то, что ты хороший парень, может быть, даже лучший на всём этом прекрасном белом свете! И сделаю я это с удовольствием. Убивать — это так забавно, только немножко грязно. В детстве я хотел пойти в забойщики скота, но мне запретила мама, она говорила, что это некошерно, что это гойское занятие, — тут он стал, кажется, передразнивать свою матушку, — и не соответствует статусу нашей семьи. Понимаешь? Не соответствует. Пришлось пойти в политики, и вот итог… — он выходит из-за стола покачиваясь, и Свиньин видит, что на нём всего один шлёпанец, второй, видно, остался под столом. — Видишь, до чего я докатился. Хотя, скажу тебе по секрету, я чувствую к тебе некоторое… некоторое расположение, мы ведь с тобой оба убийцы. Но это ничего не меняет. Я должен тебя убить… Хотя и не хочу!

— Но почему же вы убить меня решили, раз это вашей воле так претит?

Но домоуправ погрозил ему пальцем, на его вопрос не ответил и сам спросил:

— Вот скажи мне, почему тебя? Почему тебя, почему какого-то поганого гоя? Что в тебе такого? А? Вот ответь. Молодость? Да?

Свиньин вообще не понимал, о чём говорит этот человек, а Бляхер, подтянув свои спортивные штаны с лампасами, подошёл ближе, так близко, что Свиньин почувствовал запах смородины.

— Молчишь? — не унимался домоуправ.

И тут вдруг дверь раскрылась, и Бляхер, обернувшись на неё, заорал:

— Ну чего?! Почему без доклада, я же велел никого…

И осёкся. Замолчал и вдруг поклонился. Юноша тоже обернулся назад… И мрачноватый в это время суток кабинет домоуправа для него вдруг озарился солнцем, так как в кабинет вошла… ОНА.

Её юбки так красиво шуршали… И была Марианна так хороша, что Свиньин, совсем позабыв про вежливость, не поклонился ей. Он только и мог любоваться её ангельским ликом. Ликом Марианны Кравец, четвёртой наследницы дома Эндельман. А вот Бляхер продолжал кланяться:

— Четвёртая, я так рад видеть вас. Дозвольте ручку… — видимо, он собирался целовать её руку, потянулся к ней.

Но красавица была сурова, она даже не взглянула на него.

— Бляхер, ты же знаешь, я терпеть тебя не могу, когда ты пьяный.

— Вы меня последнее время вообще терпите с трудом, — заметил управдом со вздохом.

Но и на это Марианна не обратила внимания.

— Я просила подготовить акт кремации Шинкаря, ты подготовил?

— Конечно, Четвертая, — Свиньину показалась, что домоуправ даже протрезвел после появления Марианны. Он пошёл к своему столу и достал из центрального ящика два листа на скрепке. Потом с поклоном передал бумаги красавице. — Вот он.

А Марианна, не заглянув в акт, передала его сразу Ратибору.

— Ваша миссия, посланник, кажется, завершена.

Юноша не без труда оторвал взгляд от её лица… Да-да, она была прекрасна, но с бумагами нужно было ознакомиться. И он, напрягая всю свою волю, стал читать написанное. Читал быстро и внимательно. Юноша не хотел заставлять женщину ждать. Да, документы полностью его удовлетворяли. Тут был отчёт об осмотре тела, за подписями трёх врачей, и акт о проведении кремации, со временем и подписями официальных лиц. Также акт был заверен двумя печатями — круглой медицинской печатью и квадратным штампом канцелярии домоуправа. Всё было в порядке.

— Ну, теперь у вас к нам больше нет вопросов по этому делу? — спросила Марианна, глядя юноше в глаза.

— Вопросов больше не имею.

И тогда Марианна берёт его под руку и ведёт к выходу, Бляхер их провожает, хоть и не очень твёрдо стоит на ногах, а женщина и воркует своим серебряным голосом:

— Я надеюсь, посланник, что этот трагический случай никак не омрачит отношений нашего дома и дома, что вы представляете.

— Я буду делать всё, что мне по силам, — заверил её шиноби, когда они проходили через приёмную на глазах у секретарей и других молодых людей, что там находились, — чтоб случай сей войной не обернулся.

И он сразу позабыл про всё: и про акт о кремации, и про погибшего Моргенштерна, и про опасности. Юноша, что тут сказать, был просто поглощён красавицей, но тем не менее он замечал выпученные глаза и раскрытые рты тех охламонов, которые набились в приёмную и толпились в коридоре. И, надо признаться, молодой человек в этот момент был счастлив, заметив, как остолбенели, те, что недавно обзывали его, унижали и оскорбляли при первой возможности, как эти напыщенные секретари окостенели, видя, как самая красивая женщина — ну во