Семь моих смертей - Ефимия Летова

ног, тогда как для безымянного низового смазкой служила моя кровь, но регент обошёлся без этого. В его руке появилось нечто вроде маленького стеклянного флакончика с цветочной водой. Он поддел пальцем тугую пробку, а секундой позже прохладная маслянистая жидкость потекла на низ живота. И от неё тоже исходил слабый аромат мяты.

Я поёжилась и сказала себе, что нечего бояться – так мог бы действовать лекарь. Говорят, при боли в мышцах некоторые лекари разминают тело… И то, что я не видела лица Ривейна, играло моим фантазиям на руку.

Его широкие ладони, влажные от сладко пахнущего масла, легли мне на грудь – мои соски затвердели от холода, и мягкое прикосновение было почти неприятным, я невольно дёрнулась, но он лишь легонько сжал их пальцами, а горячий упругий член ткнулся между ягодиц. Не тратя времени ещё на какие-либо ласки, поцелуи или разговоры, он вошёл в меня, и вдруг я услышала короткий рваный выдох в шею, а пальцы на груди сжались. Я была почти благодарна ему за медлительность, после месяца, прошедшего с того момента, как мы с Бруком были близки в последний раз, мне отчего-то было больно на грани терпимого.

Ривейн замер, позволяя привыкнуть к нему, прежде чем начать двигаться, а я запоздало поняла, что по сравнению с настоящей Мараной я могла казаться ему более тесной.

Что ж… уже ничего не исправишь, а сейчас я могла только сжимать в пальцах край сбившегося шёлкового покрывала, дожидаясь окончания экзекуции, почти с отвращением предвкушая, как внутри меня первый раз в жизни окажется мужское семя, слушая непристойные ритмичные шлепки.

Мерзость какая. С самого первого раза и до последнего – мерзость. Брук, который не мог взять меня, не напившись, грязный потасканный низовой, а теперь вот этот… который не может одну женщину отличить от другой!

Рука регента спустилась ниже, скользнула по моему масляному животу, мягко прошлась между половых губ, словно проверяя, изучая жёстким мозолистым пальцем, что же там находится. Слут, да сколько можно! Мысленно я вонзала в него иголки, одну за другой, дойдя до сорока пяти. А потом…

Я и не заметила, в какой момент меня словно прошило насквозь судорогой, не больно, но… странно. А потом ещё и ещё – то ли изнутри, то ли снаружи, то ли соединяя воедино внешнее и внутреннее.

- М-м-м… – протянула я, к своему стыду, вслух, не зная, как на это реагировать. Захотелось чего-то совсем уж немыслимого – удержать его скользящую туда-сюда руку, углубить эти абсурдные и стыдные движения, но он как будто сам почувствовал, чуть сместился, не убирая руки, и я опять услышала собственный короткий и низкий стон. Почувствовала особенно резкий, горячий толчок внутри, ощущая, что между ног влажно, так влажно, словно у меня опять пошла кровь, хотя такого и не должно было произойти.

Регент тяжело дышал куда-то мне в ухо, и тяжесть его тела была неожиданно успокаивающей, приятной. Медленно-медленно он вышел из меня, и это отчего-то не принесло облегчения. Наверное, что-то нужно было сказать, но я молчала, стыдясь влаги между ногами, моей собственной, помимо масла и его семени, вызванной этими его странными касаниями, а в большей степени стыдясь какого-то странного нежелания, чтобы он уходил прямо сейчас, вот так.

Я ждала, что он скажет, а он молчал. Возможно, ждал того, что скажу я. Но попросить его задержаться было бы нелепо, провокационно и двусмысленно. Неправильно и стыдно.

Шмары так не поступают, неважно, где их пользуют – на задворках Сумеречного квартала или на королевском ложе.

- Хорошего вечера, Марана, – хрипло сказал Ривейн и вдруг поцеловал меня в плечо, потёрся щекой о лопатку. Несколько минут, тянущихся одна как десять, – я не услышала, почувствовала, что осталась одна. Только мысль о фрейлинах, которые в любой момент могут войти и застать меня голой, с раздвинутыми ногами, перемазанной Слут знает в чём, заставила меня подняться, завернуться в первую попавшуюся ткань – то самое шёлковое покрывало. Не зная, что сделать ещё, чтобы лопнул тугой, свернувшийся внутри комок, я схватила мятную настойку и сделала два больших глотка, закашлялась, с трудом сдержала накатившую тошноту. Сделала шаг, услышала хруст и почувствовала обжигающую боль в ступне: я наступила ни на что иное, как на стеклянный бутылёк из-под того самого масла. Прежде чем дохромать до двери и позвать фрейлин, я успела подумать, что не могу осуждать Марану: из дворца, от Ривейна хотелось сбежать. Нестись, не разбирая дороги. Любой ценой. Может быть, даже ценой чьей-то жизни.

Глава 12. Умные разговоры

Половина седьмого. Я встаю. Фрея и Далая преданно смотрят на меня. С сочувствием и раскаянием – как же, их не было рядом! – поглядывают на мою порезанную вчера ногу, впрочем, уже зажившую. Всего два дня в новой роли, а лекари со мной трудятся, не покладая рук, не закрывая чакры… Если так и дальше пойдёт, придётся нанять ещё парочку. Мне-то без разницы, а вот Каллер с Бруком разорятся подкупать и контролировать такую кучу народа.

Фрея кажется мне более заспанной, чем обычно, голубые глаза припухли, и только профессиональная выдержка позволяет ей незаметно глотать зевки.

Бессонная ночь? После меня регент навестил и её?

Отчего бы и нет. Мужчина он явно крепкий, несмотря на прошлые боевые раны, что ему получасовой визит к нерасторопной супруге? Даже Брук сравнивал меня с поленом и говорил, что я сухая и зажатая, что в постели со мной скучно… много чего говорил. Вот и регент сбежал от меня почти сразу же. На часы я не смотрела, но там и тридцати минут явно не набежало.

- Выйди, – резко говорю я Фрее. – Выйди, немедленно!

Она тут же исполняет приказ, а я чувствую ответный укол вины. Далая молчит. Наверное, считает меня сумасбродной вздорной эгоисткой.

Оно и к лучшему. Лучше попаду в роль.

Я не обращаю внимания на то, какое платье подаёт мне Далая – если нет особых пожеланий от госпожи, фрейлины могут сами предложить мне наряд на день. Горничные приносят завтрак: запечённые творожные шарики с ореховой пастой. Не люблю вкус орехов, в отличие от Мараны, и ограничиваюсь восхитительным ягодным джемом и мёдом с поджаренными тостами, запиваю всю эту приторную сладость мятным чаем, чувствуя неожиданный прилив сил.

К приходу лекаря я чуть ли не скачу от стены до стены. Хочется выйти из опостылевшей комнаты, а ещё накатывает нервозность, хотя умом понимаю,