Семь моих смертей - Ефимия Летова

Совсем скоро в комнате снова стало светло, хотя я предпочла бы полумрак. Регент всё ещё сидел в кресле, бледный, смотрящий куда-то прямо перед собой. Я отыскала хрустальную рюмку и налила терпко пахнущей мятной настойки. Попыталась сунуть регенту в руку. Пальцы его были крепко сжаты в кулак. Пришлось поднести к губам.

- Пейте.

Он повиновался, а потом посмотрел на меня более осмысленным взглядом. Мне опять стало не по себе, словно я собиралась нырнуть в тёмный омут без дна. Знала ли Марана об этом страхе? Очевидно, нет, иначе предупредила бы меня.

- Я уже всё забыла, – торопливо сказала я, а регент неожиданно перехватил мою левую ладонь и перевернул её внутренней стороной вверх. На мягкой части под большим пальцем отчётливо розовели полукружья следов от впившихся ногтей, чуть ниже белого треугольника.

- Простите, – отрывисто бросил он. – Темнота… плохо на меня действует.

- Вам следовало предупредить меня.

- Раньше вы никогда не гасили свет.

- Всё меняется, – сказала я, прежде, чем придумала более подходящий ответ.

- Простите, – повторил он, и вдруг потянул меня на себя, так, что я опять уселась ему на колени. – Не люблю говорить об этой… слабости.

- Только у слабого нет слабостей.

- С чего это вдруг?

- Так говорил один… мыслитель, – не признаваться же было, что эту фразу любил говорить один старый напёрсточник, Токсон, из тех, кто почти сразу перестал играть со мной на деньги, но при этом никогда не упускал случая поболтать.

- Подобного больше не повторится, – я споткнулась на последнем слоге, обнаружив, что пальцы Ривейна развязывают узелок на поясе моего халата.

- Отчего же. Начало было восхитительным, – его рука скользнула вверх по животу к груди, легко сжимая полукружие в горсти. Я закусила губу, чувствуя непривычный волнующий холодок, пробегающий по спине и ногам, а пальцы, мозолистые и крепкие, вдруг остановились.

- Сама? Так вы говорили? Продолжай-те.

Я выдохнула – запала моей смелости хватило ненадолго, кажется, его вовсе уже не осталось. Но на вторую отсрочку надеяться не приходилось.

Пока я терялась в сомнениях, Ривейн обхватил мою голову руками, притянул к себе и поцеловал.

Целоваться мне ещё не приходилось. В своём «обучении» Брук упустил этот момент начисто.

Вкус губ Ривейна отдавал горькими травами, и я подумала, что это справедливо. Первый поцелуй в моей жизни даже не походил на поцелуй – скорее, я глотала его, чтобы запить, перебить вкус внутренней горечи горечью внешней. А потом несмело коснулась волос, шеи, пальцы замерли на границе ворота рубашки – стоило ли её расстёгивать? Мы не были в постели, и я решила, что не нужно. Как и в поцелуях и прочих ласках не было нужды – еду не целуют, прежде, чем съесть, одежду не ласкают за то, что она укрывает от холода. Я являлась не более чем вещью, призванной выполнять свою задачу, не стоило обольщаться. Страшно подумать, сколько я за сегодняшний вечер нарушила правил, и своих собственных, и тех, что мне диктовали. Соприкосновение губ было чем-то интимным и нежным, чему между нами не было места.

Но сделанного не воротишь.

С ремнём и пуговками на брюках регента я справилась быстро, но что делать дальше – не знала. Ривейн мне не мешал, наблюдал за мной из-под полуопущенных ресниц, а отбрасываемые подрагивающим пламенем свечей тени танцевали на стенах. Мне не хотелось прикасаться к его возбужденному горячему твёрдому органу, мне хотелось совсем другого, неуместного, например, провести пальцем по краешку ресниц, уткнуться носом в колючую щёку. Или чтобы он еще погладил меня по груди...

- Сегодня вы сами на себя не похожи, – его шёпот обжёг ухо.

- Только что подумала то же самое, – прошептала я в ответ.

- Продолжай-те, – он, как и в первый раз, споткнулся на окончании, а я покачала головой и вдруг сказала:

- Я вас совсем не знаю.

- А разве вы этого хотите?

Он снова потянул меня, на этот раз заставляя встать. Теперь я стояла между его ног, и от стыда мне хотелось провалиться сквозь землю. Рука регента мягко поднялась по внутренней стороне бедра выше, он подтолкнул меня к себе и неожиданно коснулся губами низа живота.

- Вы даже пахнете сегодня иначе.

Я не хотела плакать, я хотела не плакать, и поэтому засмеялась. Заткнула кулаком рот, но смех всё равно прорывался сквозь кожу.

- Сегодня вы узнали про меня то, что неизвестно никому другому.

Моя истерика вдруг оборвалась сама собой. Его рука всё ещё лежала на моём бедре, и я стала опускаться, медленно, пока не коснулась кончиков его пальцев. Убрала ладонь ото рта и запустила в его волосы, запоминая ощущение. Не сравнивая. Просто запоминая. Сквозь густой шёлк волос можно было нащупать тонкую вязь шрамов, оставшихся после ранения в голову.

То ли кровь стучала в ушах, то ли свечи стали трещать громче – не знаю. Ривейн ласкал меня между ног, умело и в то же время бережно, то и дело почти невесомо прикасаясь губами к животу, и я знала, что его пальцы были влажными из-за меня, и масло сегодня не понадобится. Мне все ещё было стыдно, но этот стыд словно отступил за какую-то черту. Я попыталась напомнить себе, кто я и зачем я здесь, напомнить о том, что у него есть законная жена, есть любовница, но и это всё стало неважным. В какой-то момент мы сползли с кресла на ковёр.

Ривейн снова поцеловал меня, прикусывая язык, губы, медленно и со вкусом, и когда ожидание стало невыносимым, я сама опустила руку, втискивая её между нашими крепко прижатыми друг к другу телами, направляя его член в себя. Застонала ему в рот – оказывается, это может быть вот так, томительно-тесно, мягко и в то же время совсем не больно. Действительно, не больно.

Только одна мысль ещё продолжала биться дикой обезумевшей птицей – я не хотела услышать имя Мараны сейчас, когда он пульсировал внутри меня, наполняя и растягивая изнутри, горячий, гладкий. И я целовала его в ответ так, что горечь в какой-то момент совсем перестала чувствоваться.

Целовала, не давая сказать ни слова.

Глава 14. Красные капли

Что ж, в любом случае моё появление в Гартавле оставило свой