Игры Ариев. Книга четвертая - Андрей Снегов

одновременно — долю секунды. Мы преодолели ослабленный участок купола, ощутив лишь легкое покалывание на коже, похожее на статическое электричество, и в следующий миг ледяная вода сомкнулась над нашими головами.

Я почувствовал, как сводит судорогой икры, как немеют пальцы. Но мы не стали выныривать — последний прыжок должен был произойти из-под воды, чтобы нас не заметили с крепостных стен даже случайно.

Турисаз сработала в последний раз, и мир вывернулся наизнанку. Мгновение полной дезориентации — вода сменилась воздухом, и мы материализовались в подлеске в нескольких десятках метров от крепостных стен, задыхающиеся, промокшие до нитки, дрожащие от холода, но свободные.

— В твоем гениальном плане есть лишь один существенный минус, — выдавил Ростовский сквозь стучащие зубы, стаскивая с себя одежду. — Мы понятия не имеем, как вернемся назад! А повторить трюк с прыжками в обратную сторону будет намного сложнее — нужно попасть точно на стену, да еще и незамеченными!

— Вернемся вместе с охотниками на рассвете, — ответил я, отжимая косу. — Правда, придется изобразить усердие и добыть хоть что-то. В ближайших окрестностях почти ничего не осталось — даже зайцев перебили, не говоря уже о крупной дичи.

— Мы промокли до костей, замерзли как собаки, рискнули жизнью, преодолевая защитный барьер, и все это ради пары часов в лесу! — на лице Свята возникла безумная улыбка. — Но знаете что? Оно того стоило! Еще один день в этой проклятой каменной коробке, где даже отлить нельзя без разрешения — и я бы начал грызть стены от отчаяния!

— Идемте к нашему месту, — предложил я, указывая на едва заметную тропинку, вьющуюся между массивными стволами вековых дубов. — К той поляне с запрудой. Там хотя бы можно размяться без опаски, что нас увидят дозорные или наткнутся чужие разведчики.

Мы двинулись вглубь леса быстрым шагом, стараясь не шуметь. Под ногами хрустели опавшие листья — золотые, багряные, желтые и коричневые, образовавшие плотный ковер на лесной тропе. Они были влажными после вечерней росы и прилипали к ступням, делая их скользкими.

Я шел первым, прокладывая путь и прислушиваясь к ночным звукам. Лес казался мертвым — ни птичьего щебета, ни шороха мелких зверей в подлеске, ни жужжания ночных насекомых. Только ветер в кронах, шелестящий остатками листвы, да наши собственные шаги, которые казались оглушительно громкими в этой гробовой тишине.

Наконец, после получаса осторожного продвижения через лес, впереди показалась знакомая поляна. Я невольно улыбнулся, узнав это место. Та самая поляна, где мы проводили тайные тренировки в начале Игр, прячась от Гдовского и других наставников. Где я встречался с Ладой. Где мы троекратно клялись друг другу в вечной верности, скрепляя клятву кровью и рунной силой.

Маленький клочок открытого пространства, окруженный могучими дубами, чьи кроны смыкались на двадцатиметровой высоте, создавая естественный шатер. С журчащим ручьем, который за прошедшие месяцы стал полноводнее из-за осенних дождей, и естественной запрудой, образованной упавшим поперек русла стволом огромной сосны.

Я вышел на поляну и отбросил в сторону сверток с мокрой одеждой. Во время движения мы согрелись, и от наших тел шел едва заметный пар. Я задрал голову и посмотрел на черные клубящиеся облака. Небесный пейзаж как нельзя лучше соответствовал моему настроению.

Тверской обнажил меч — его движение было настолько естественным и отработанным, словно стальной клинок был продолжением его руки. Лунный свет, неожиданно пробившийся сквозь разрыв в плотных облаках, вспыхнул на отполированном лезвии, превратив его в полоску жидкого серебра, усыпанную бриллиантовыми искрами.

— Давно хотел размяться по-настоящему, — сказал Свят, сделав несколько разминочных взмахов и приняв базовую боевую стойку. — Без оглядки на зрителей, без страха случайно покалечить зрителей, без необходимости сдерживаться, чтобы не раскрыть кровную связь.

Мы с Юрием тоже достали мечи, и холодная рукоять приятно легла в ладонь. На мгновение мы замерли треугольником, глядя друг на друга в призрачном свете луны и оценивая позиции. А потом, словно по невидимому сигналу, одновременно сорвались с места.

Первый обмен ударами был молниеносным — мой выпад в сторону Свята парировал Юрий, и одновременно атаковал меня сбоку рубящим ударом. Я ушел кувырком через плечо, перекатился по мокрой траве и вскочил на ноги в метре от первоначальной позиции.

Свят воспользовался моментом для атаки на Ростовского и нанес классический нисходящий удар, целящийся в плечо. Звон стали, когда их клинки встретились, разнесся по ночному лесу чистым, почти музыкальным звуком, но нас это не волновало — мы были слишком далеко от Крепостей, чтобы нас услышали даже самые чуткие дозорные.

Кровная связь превращала наш спарринг в нечто большее, чем просто тренировочный бой. Мы не просто предугадывали движения друг друга — мы чувствовали их зарождение, ощущали намерения за долю секунды до воплощения, читали эмоции друг друга как открытую книгу. Это было похоже на сложнейший танец — смертельно опасный, требующий абсолютной концентрации, но невероятно красивый в своем совершенстве.

Свят атаковал с яростью берсерка, вкладывая в каждый удар всю накопившуюся за неделю заточения злость и фрустрацию. Его клинок мелькал в воздухе, вычерчивая светящиеся золотом узоры. Его перемещения были почти неуловимыми — размытые тени в лунном свете, мелькающие то тут, то там. Удар слева перетекал в выпад справа, нисходящая атака мгновенно сменялась восходящей, а обманные финты были настолько убедительными, что даже через связь было сложно отличить их от настоящих атак.

Юрий сражался в совершенно ином стиле — с холодной, почти механической точностью. Каждый его удар был математически выверен, каждое движение оптимально. Он не тратил силы на лишние финты, не делал размашистых красивых движений. Экономность, точность, смертоносность — три кита его боевого стиля. Он выжидал момент, когда противник открывался, и бил только наверняка, целясь в жизненно важные точки с хирургической точностью.

Я старался найти золотую середину между этими двумя крайностями — отвечать на безудержную ярость Свята контролируемой агрессией, не давая ему полностью захватить инициативу. На холодный расчет Юрия — непредсказуемостью и импровизацией, ломая его математические построения неожиданными контратаками. Шесть рун на моем запястье пылали ярким золотом, освещая поляну теплым светом, и я чувствовал, как рунная сила струится по венам подобно расплавленному металлу, делая меня быстрее, сильнее и выносливее, чем любой безрунь.

Мы сошлись в центре поляны в сложном переплетении атак и контратак. Три клинка встретились одновременно с оглушительным лязгом, высекая целый фонтан искр, которые взметнулись вверх и погасли в ночном воздухе. На мгновение мы замерли в силовом противостоянии, глядя друг другу в глаза поверх