Моё немое кино - Евгений Альбертович Мамонтов

меня веселым, насмешливым взглядом. Через минуту мы отвечаем. Ковтунов с подачи забивает. Нет! Промахивается горилла косорукая! Зато через минуту точнехонько с центра площадки кладет в их корзину по ровной траектории через все задранные головы и вскинутые руки. У меня рост не слишком подходящий для нападающего. Метр восемьдесят. Юрка, вот настоящий капитан. На голову меня выше. Но в дриблинге я проворней. Я играю в атаке. Юрка финтит. Я уже почти отбираю, но он дает передачу на Хана. Хан толкает меня, я поскальзываюсь и падаю. Чистый фол! Но Арсен Миносович не свистит. Может, не заметил. Я поднимаюсь, локоть болит немного. Баллон в игре под кольцом. Это редкое зрелище, и надо же – забивает! Это у него, наверное, второй раз за всю жизнь. Юрка хлопает его по плечу, Баллон сияет.

Мы проигрываем. Я прорываюсь к штрафному кругу. Там меня блокируют Юрка с Ханом. Отдать некому. Я резко отворачиваюсь. Спиной к кольцу. И кидаю ковшом, навесиком. Это моя коронка. Редко, но получается. Не целясь, вслепую. Мяч в корзине! Даже девчонки на скамейке закричали, захлопали. Воодушевленный, я через минуту прохожу по левому краю, даю на правый Ковтунову, и он делает точный бросок. Время на исходе, лечу с мячом мимо Юрки. Хан нажимает сбоку, и я жму, толкает, и я его толкаю локтем со всей силы. Прыгаю, бросок. Есть! Есть. Я иду, я знаю, что я прав. Прав, потому что… потому что я сильнее!

* * *

– Семья у тебя неполная?

– Просто мы живем отдельно.

– Это так и называется. Скучаешь? – спрашивает Анна Павловна. Ее лицо выражает как бы материнское сочувствие. Но я же помню, где я.

* * *

Моя сестренка Маша пишет мне безумные письма. Мама часто отбирает у нее сотовый телефон. И Маша пишет мне имейлы с ноутбука. Начинаются они так, идет дата, а потом заголовок: «Домашняя работа. Изложение». И дальше: «Здравствуй, дорогой мой братик Родя!» – читаю я. «Знаешь что, бесценный мой Родя, мне кажется, по некоторым соображениям…», «В первый же свой визит к нам о. Палладий объявил, что он человек положительный…», «Все-то прежние знакомые от нас отстранились, зато много новых знакомых у маменьки, но, правда сказать, таких, что и глаза б мои не глядели…», «остаюсь твоя сестра, Дуня». Ну, прикольно, но как-то ни о чем.

Я понимаю, что она шутит, но до конца въехать не могу. Почему я Родя, а она Дуня? Наверное, такая там шутка в моде у молодежи.

Она выдумала каких-то героев и про них сочиняет. А когда по телефону говорим, ну, тогда «все в порядке у нас, все хорошо. Здоровы, погода хорошая». Но я-то уже взрослый, я пишу ей в ответ нормальные письма. Пишу, что зима здесь холодная, бывает минус тридцать, иногда даже минус сорок градусов. Но нет ветра. Поэтому теплее, чем там, у нас, при минус пятнадцати с ветром. Писал, что папа работает на новой работе. Платит кредит за квартиру. Я учусь ходить на лыжах. Там-то у нас весь снег сдувает. Падал, но было весело. Видел лису. Ну, и вообще про все понемногу. Хотя нет, не про все. Про Герду Николаевну не писал. Я подумал, что Маше может быть это обидно. Ее желтый Мишка всегда сидит у меня на диване. Смотрит черными глазами-бусинками. И я вспоминаю о том, как раньше было хорошо. До того как… не знаю, с чего это началось. С 31 октября. Это я запомнил. Но ведь началось раньше, просто мы не знали этого. А 31 октября мы с Машей делали маски, вырезали из бумаги. На Хэллоуин. И мама когда пришла, то спросила, что это за обрезки такие на полу валяются. Просто спросила. А Маша испугалась, по ее глазам я понял, что она боится, но не понял почему. Но на всякий случай сказал небрежно, что мы делали макет. Какой макет? – сам еще не придумал. А маски стояли у мамы как раз за спиной на полке, и мы на них практически в упор смотрели. И мама чувствовала, что смотрим мы как-то сквозь нее, и обернулась. Когда она увидела эти маски для Хэллоуина, вот тогда и начался этот знаменитый скандал. Мама кричала про бесовство, топтала эти маски. Мне дала подзатыльник, а Машу схватила за руку и потащила в свою комнату. Она еще надеялась, что сможет спасти ее душу, а наши с папой души – уже нет, видимо. И тут на шум прибежал папа и стал отнимать Машу у мамы. А с ней случилась уже истерика. Не с Машей, а с мамой. Маша была как замороженная.

Папа у нас человек неприспособленный к практической жизни. Всему меня научила мама. Ну, кроме религии. Это ей не удалось, и она очень переживает. Мама научила меня забивать гвозди, выпиливать лобзиком, ввинчивать шурупы, чинить электрические розетки, гладить брюки и вешать их стрелочка к стрелочке. Даже делать из бумаги самолетики меня научила мама! Папа не умел.

Мой папа мог бы стать королем ботаников. Самое сложное, что он умеет делать руками, – это завязывать галстук. Даже колесо на машине мы меняли вместе с мамой!

Как они познакомились с моим папой, это невероятно. Загадка. Дед, мамин отец, сразу спросил моего папу, какого он звания. Дед у нас военный. Отставник. И признает только военных. И поэтому, когда мой папа в ответ произнес загадочное слово «разночинец», дедушка даже снял очки. Когда оказалось, что папа не служил в армии и не различает, сколько у кого звездочек на погонах, дедушка стал общаться с ним как с дикарем. Объяснял ему, как открывать кран, набирать воду в чайник и включать электроплитку. Мой папа с улыбкой глядел на старого чудака. Это рассердило дедушку окончательно. Дождавшись папиного ухода, он сделал выговор моей маме. Так вот, дедушка сказал, чтоб ноги моего папы в их доме не было, пока он не отслужит в армии. И самое смешное – мой папа взял и преспокойно пошел служить. Нет. Самое смешное, что со службы он явился таким же точно неумехой, каким и был. Когда его спросили, что он там делал два года, папа ответил: «Рыл траншеи, туда кабель укладывали». Папа даже не научился различать звездочки на погонах, кроме погон прапорщика. Он вернулся из армии и все равно называл автомат ружьем! Дедушка плакал. Я подозреваю, что автомат с ружьем папа путал нарочно для дедушки.

Но однажды они с дедом, слегка подобревшим после полстакана