Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

вызывала дьявола, отказываясь при этом расплачиваться за оказанные услуги, за что в результате заслужила выговор от Нечистого[447]. О появлении во французской демонологии понятия договора свидетельствует и дело 1401 г. Некий Эбер Гарро, арестованный судебными чиновниками герцога Алансонского по подозрению в воровстве, подал апелляцию в Парижский парламент, протестуя против вынесенного ему смертного приговора. Местные судьи, однако, направили в столицу собственную жалобу, в которой уточнили, что Гарро, как и его брат, «имеет плохую репутацию в округе» (tres mal renommé au pays): жители полагают, что «Эбер заключил договор с дьяволом Сатаной, которого он называет своим господином и который уверил его, что он ни в чем не будет нуждаться. И, как говорит этот Эбер, с тех пор, как он примкнул к Сатане, он весьма разбогател»[448].

Первое, насколько можно судить по сохранившимся документам, описание шабаша присутствовало в письме о помиловании, выданном в 1413 г. Жану Перо из Сен-Пурсена. Здесь говорилось, что на протяжении довольно долгого времени по ночам молодому человеку являлась «некая особа, похожая на женщину» (une certaine personne… semblant estre une femme), которая заставляла его выходить во двор и раздеваться перед ней догола. По ее просьбе он расстилал на земле свою одежду, а она насыпала на нее золото и серебро, «так много, что он не мог его унести» (qu’il en avoit plus qu’il n’en porroit porter)[449]. Ночное время действия, таинственная «особа» (в которой вполне угадывался демон, принявший вид человека), а также раздевание Перо (намекающее на возможность сексуальных контактов) – все это указывало, что в материалах французской судебной практики уже в начале XV в. закладывались основы демонологической концепции колдовства.

О том же свидетельствовал и характер магических практик, которыми якобы занимались местные «ведьмы» и «колдуны». Безусловно, в письмах о помиловании и судебных документах в большинстве случаев упоминались вполне традиционные виды колдовства: любовная магия, лечение болезней и ранений, наведение и снятие порчи, ворожба[450]. Однако в рассказах некоторых обвиняемых уже присутствовали такие же неотъемлемые элементы описания шабаша, которые были отмечены и в Альпийском регионе, прежде всего детоубийство и профанация трупов[451]. Так, Гийометт ла Тюбе, получившая письмо о помиловании в 1354 г., обвинялась в том, что похитила на кладбище Невинноубиенных младенцев в Париже человеческую кость: она собиралась бросить ее в огонь, дабы разжечь в сердце своего мужа любовный жар – точно такой же, каким будет пылать эта кость[452]. В 1408 г. королевская канцелярия рассматривала дело повитухи Пьеретты, жены Тома де Руана, пообещавшей своим сообщникам достать труп мертворожденного младенца для изготовления зелья, предназначенного для лечения некоего знатного прокаженного[453]. В том же году члены парламента просили прево Парижа Гийома де Тиньонвиля проявить особое внимание к «преступникам и колдунам», которые воруют на кладбищах трупы умерших (особенно детей) или снимают с виселиц тела казненных[454].

Как представляется, данные судебной практики указывают, что во Французском королевстве, несмотря на полное отсутствие здесь ранних демонологических трактатов, «ученая» концепция колдовства развивалась достаточно быстро. По мнению Клод Говар, она вполне сформировалась к 40-м гг. XV в., т. е. примерно в то же время, что и в Альпийском регионе[455]. Уже на процессе 1442 г. против Филиппа Кальве свидетели заявляли, что обвиняемый «приносил клятву верности дьяволу и путешествовал верхом на метле» (fait hommaige au deable et chevauchoit le balay), а также мастерил специальные бреве для вызова дьявола «лицом к лицу» (le deable face a face)[456]. Они отмечали, что подобные Кальве люди «имеют обыкновение перемещаться на метлах по четвергам», поскольку в пятницу между девятью и десятью часами утра они заставали его еще в постели и совершенно сонным[457]. В 1446 г. в судебных протоколах парламента впервые был использован термин «шабаш» (sabbat)[458], а в 1449 г. на процессе против женщины по имени Гале было заявлено, что ее колдовство опасно для всех окружающих, поскольку «она призывала к себе демонов, [с помощью которых] умертвила много простых людей и других ведьм»[459].

И все же одно, но крайне важное различие в расследовании данного типа преступлений в судебной практике Франции и Альпийского региона существовало. В романской Швейцарии и Дофине интересующие нас процессы велись как светскими, так и церковными судами[460], а иногда (как, например, во Фрайбурге) состав суда бывал смешанным[461]. Что же касается Франции, то здесь крайне рано выявилась тенденция к секуляризации подобных расследований[462]. Причинами данного парадокса принято считать ограниченное присутствие Инквизиции в Северной Франции[463], а также преимущественно политический характер процессов первой половины XIV в., когда жертвами колдовства объявлялись исключительно представители правящей элиты (монарх, его семья и ближайшее окружение). Преследование тамплиеров, епископа Труа Гишара, Бонифация VIII, Ангеррана де Мариньи, Робера д’Артуа и многих других свидетельствовало о желании светских судей видеть в колдовстве не только и не столько «оскорбление Божественного величия» (lèse-majesté divine), сколько оскорбление собственно короля Франции, наместника Бога на земле[464].

Однако, помимо этих, безусловно, важных, но в достаточной мере формальных причин, следует, как мне представляется, учитывать и специфическое понимание сущности колдовства французскими светскими судьями, расценивавшими его как весьма опасное правонарушение, чаще всего связанное с угрозой для жизни жертвы или для ее имущества. Уже Филипп де Бомануар отмечал в «Кутюмах Бовези» (1282–1283), что, если колдовство повлекло за собой чью-то смерть, оно должно наказываться смертной казнью и, следовательно, рассматриваться в светском суде[465].

Интересно, что сходным образом понимал колдовство и судья из Дофине Клод Толозан. Вся вторая часть его трактата Ut magorum et maleficiorum errores была посвящена вопросу о необходимости передачи именно светским судьям всех без исключения дел о колдовстве. Отмечая равное участие в ведовских процессах церковных, инквизиционных и светских судов[466], Толозан писал, что Церковь все же преимущественно занимается еретиками, однако те, кому прежде всего посвящен его трактат, – ведьмы и колдуны – являются «не только еретиками, но и самыми настоящими идолопоклонниками»[467]. Единственным достойным наказанием для них станет немедленная смертная казнь, поскольку «еретик может раскаяться, а идолопоклонник – нет»[468]. Колдовство также расценивалось Толозаном как деяние, ведущее к убийству. Такое преступление являлось особо тяжким, а потому только светский судья мог расследовать подобное дело[469]: даже сам папа римский не должен был вмешиваться в этот процесс[470]. Ссылаясь на послание апостола Павла к римлянам, Толозан заключал: «Существуют ужасные преступления, судить которые следует светским судьям, а не представителям Церкви, а более ужасного преступления [чем колдовство] нельзя найти в целом мире»[471].

Несмотря на