Дотянуться до легенды#2 - lanpirot

остановили наступление и дали немцам время собрать разгромленные части… — Колесников произнес это всё на одном дыхании, и когда он остановился, чтобы перевести дух, ответил Егор Фомич:

— Я готов поручиться, что Сиротинина не раскрыли. Иначе бы нам не удалось успешно ликвидировать эту весьма разветвленную диверсионную сеть в Рославле. Я тоже готов ответить по всей строгости…

— Ответят они! — фыркнул бригадный комиссар.

Он медленно обошёл стол. Подошёл к карте, висевшей на бревенчатой стене блиндажа и застыл перед ней. Я видел, как он смотрит на карту, пытаясь соотнести текущую ситуацию с моими сведениями. И если я прав, то ситуация складывалась весьма плачевно для всей армии. И он это прекрасно представлял.

— Егор Фомич, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Ты действительно подтверждаешь?

— Подтверждаю, Василий Тимофеевич, — не дрогнув, ответил полковой комиссар. — У меня нет никаких оснований не доверять старшему сержанту Сиротинину.

Колесников развернулся и впился в меня взглядом, в котором сквозило неприкрытое сомнение. Сомнение человека, который понимает, что если поверит — и ошибётся, то погубит армию. А если не поверит — и я всё-таки окажусь прав, то погубит её тоже.

— Но у вас ведь ничего, кроме слов старшего сержанта, — тяжело произнёс он. — Какие еще есть доказательства вашей правоты? Хотя бы косвенные?

— Изъята вся документация диверсионной группы, — ответил Полковой комиссар, — сейчас с ней разбираются люди подполковника Иванова. Если что-то попадется…

— Рация! — произнёс я.

— Что? — резко переспросил бригадный комиссар.

— У нас есть рация диверсантов, — повторил я. — Целая, рабочая. Есть шифры, есть радист, которому я сохранил жизнь. Он готов работать на нас, если его не поставят к стенке. А рация — это прямая связь с Абвером…

— Так что же ты молчал, сукин ты сын! — рявкнул Колесников. — Всё, что изъяли у диверсантов — срочно сюда! И радиста тоже!

— Сделаем, Василий Тимофеевич, — ответил Егор Фомич.

— А мы пока обмозгуем, как нам так извернуться с радиограммой, чтобы подтвердить твою информацию, товарищ старший сержант. А сейчас — выполнять! Ты, — он указал на меня пальцем, — срочно мыться-бриться-одеваться, чтобы выглядеть как настоящий героический старший сержант Красной армии, а то там корреспонденты уже копытом бьют. А на тебе, Егор Фомич, рация и все, что к ней прилагается! Баевский! — рявкнул Колесников во всю глотку.

Дверь в блиндаж распахнулась, и на пороге возник младший политрук, похоже, ординарец Колесникова.

— Вызывали, товарищ бригадный комиссар?

— Возьми вот этого оборванца, — Василий Тимофеевич вновь ткнул в меня пальцем, — и через час… Нет, — он взглянул на часы, — через два, чтобы он у меня как будто с обложки журнала «Красноармеец»[1] сошел!

Егор Фомич козырнул и, не говоря больше ни слова, развернулся на каблуках. Его серо-стальные глаза на мгновение встретились с моими — и в них я прочитал короткое, но явное: «Держись, Коля. Дальше без меня». После этого полковой комиссар исчез за дверью блиндажа.

— Следуйте за мной, товарищ старший сержант! — бодро скомандовал Баевский. — Будем приводить вас в порядок, чтобы как на обложке «Красноармейца», — повторил он слова Колесникова.

Я вышел за ним на улицу, успев заметить, как отъезжает автомобиль полкового комиссара. Младший политрук шагал уверенно, по-хозяйски, видно, что все тропинки на этом полевом КП знал, как свои пять пальцев. Мы обогнули блиндаж, прошли мимо связистов, растянувших антенны между соснами, миновали полевую кухню, от которой тянуло дразнящим запахом каши, и углубились в лес.

Тропинка петляла между стволами, ныряла под низко нависшие колючие еловые лапы. За ёлками обнаружилась полянка, на которой стоял небольшой бревенчатый сруб. Рядом — навес, под которым на верёвке сушились полотенца и простыни. У входа стояла скамья, а на ней сидел довольно возрастной красноармеец, лет под шестьдесят, в закатанных по локоть рукавах гимнастёрки и сосредоточенно точил бритву о кожаный ремень.

— Полевая баня, — пояснил Баевский с гордостью в голосе, словно это лично он её срубил. — Для командования. Для остального личного состава всё немного проще, — немного стесняясь, пояснил он. — А это — красноармеец Матвеев, — он кивнул на мужика с бритвой. — Он и до войны в бане служил, таких товарищей парил, что и сказать страшно.

— Неужто самого товарища Сталина парил? — не удержавшись, подначил я политрука.

«Генеральский банщик» поднял на меня глаза — цепкие и оценивающие, словно у старого доктора.

— Ну, товарища Сталина не доводилось, — серьёзно произнёс он, однако глаза его смеялись — подначку политрука он оценил. — А вот товарища Ворошилова и Буденного — приходилось неоднократно. Ладно, не стой столбом — заходи, и тряпьё свое в предбаннике скидай.

Я скрылся в предбаннике, пахнущем берёзовым веником, мылом и дымком. Сбросил с себя пропахшие потом и порохом шмотки, потом потянул на себя дверь парной и шагнул в густой, обжигающий, пахнущий смолой и берёзовым листом жар.

— На верхнюю полку залазь! — крикнул Матвеев с улицы. — Там пар самый правильный!

Я залез. Полка была горячей, но лежать было можно.

Пар окутал меня плотным облаком со всех сторон, проникая в каждую пору на коже. Уставшее тело мгновенно откликнулось на банный жар. Я блаженно расслабился, расплывшись на полке бесформенной медузой. Матвеев появился в парной через несколько минут, неся в руках шайку с водой и замоченный в ней веник.

Устроившись рядом со мной на полке, он деловито произнёс:

— Слушай, а ведь мы с тобой толком и не познакомились. Я — Матвеев. Степан. Для своих — просто дядя Стёпа. А ты?

— Коля, — ответил я.

— Вот и славно, Коля. В бане, брат, ни сержантов нет, ни генералов. Тут все голые и все равные. Сам товарищ Качалов, когда ко мне заходит, просит: «Стёпа, давай без званий, я тут просто попариться пришёл».

Он плеснул на каменку ковш воды, и парная мгновенно наполнилась густым, обжигающим облаком. Я невольно охнул — пар ударил в лицо, в грудь, стало горячо до предела.

— Терпи, солдат, терпи! — приговаривал Матвеев, размахивая веником. — Сейчас я тебя как следует пропарю для начала…

И тут же веник обрушился мне на спину — горячий, хлёсткий, пахнущий берёзовым листом. Матвеев работал уверенно и сноровисто — сначала прошёлся по спине, потом по плечам, по рукам, по ногам. Веник