Царь. Книга 1 - Никита Хорошев

с постелью, на низкой резной скамеечке, стоял медный таз для умывания, вода в котором была ледяной. Я, ни секунды не колеблясь, погрузил в него лицо, с наслаждением ощутив, как пронизывающий холод прогоняет остатки слабости, заставляя кровь быстрее бежать по жилам. Жёстким, грубым льняным полотенцем я досуха, докрасна растёр щёки, шею и руки. А затем, не обращая ни малейшего внимания на застывшего каменным изваянием у стены наставника, достал из-под кровати тяжёлый расписной ночной горшок и, повернувшись к нему спиной, опорожнил переполненный мочевой пузырь. В гнетущей тишине комнаты этот простой, естественный звук прозвучал неестественно громко и почти непристойно. Но я не чувствовал ни капли смущения или стыда. Это были лишние, ненужные эмоции, непозволительная роскошь для того, кому предстояло выжить. Тело должно было быть освобождено от всего лишнего, чтобы стать лёгким, послушным и эффективным инструментом для духа.

Я задвинул горшок обратно под кровать, повторно вымыл руки, оправил на себе длинную рубаху и выпрямился во весь свой небольшой рост, чувствуя, как каждая мышца моего маленького тела налилась собранной, пружинистой силой. Я был готов. Я поднял глаза на Шигону, и во взгляде, которым он ответил мне, уже не было ничего, кроме безграничного удивления.

— Дверь.

Он понял. Без лишних вопросов, без единого слова сомнения, он подошёл к тяжёлым дубовым створкам и, грузно, с усилием отодвинул тяжёлый засов.

В сводчатых, промозглых сенях, у низкой притолоки, меня уже поджидал мой постельничий. Иван Игнатьевич, высокий сухопарый старик с лицом, изрезанным частой сетью морщин, и беспокойными, выцветшими глазами, тотчас согнулся в низком, раболепном поклоне. В руках он держал не только свою войлочную шапку, но и тяжёлую связку фигурных ключей на массивном железном кольце.

Я бросил вопрос скорее для проформы, как дань заведённому порядку, голосом таким же ледяным и бесцветным, как вода из утреннего умывальника:

— По здорову ли, Иван Игнатьевич?

Он было вздрогнул и подался вперёд, уже открывая рот для подобострастных заверений, но я не стал его слушать. Небрежно качнув подбородком, чтобы и он, и наставник, и присоединившиеся к нам спальничьи следовали за мной, я проследовал мимо.

Мы прошли по бесконечным, гулким переходам, где пахло холодным камнем, воском и ладаном, а сводчатые потолки тонули в утреннем полумраке. Слуги, суетившиеся по своим делам, при нашем появлении замирали, будто по команде невидимого капельмейстера, и почтительно расступались, снимали головные уборы, прижимаясь к стенам и склонялись до самого пола. Шуршание их шагов стихало, и мы двигались сквозь живой, но безмолвный коридор, в конце которого Безубцев тяжело отворил очередную дверь, ведущую в Среднюю палату.

Два рослых, бородатых жильца, прежде мне незнакомых, стоявших на карауле по обе стороны от входа, сперва остолбенели. Я вырос в проёме внезапно, словно призрак из полутьмы сеней, и их грубые, обветренные лица на миг утратили всякое выражение. Я видел, как в глазах у того, что слева, мелькнуло недоумение — уж не мерещится ли ему?.. — но дисциплина взяла своё. Оба стражника лишь покрепче стиснули древки своих протазанов-рогатин, так что костяшки пальцев побелели, и застыли навытяжку, вперив немигающие взгляды в пространство прямо перед собой.

Просторная палата встретила меня торжественной, гнетущей тишиной. Воздух был неподвижен и холоден, редкие лучи утреннего солнца, пробиваясь сквозь высокие слюдяные оконца, выхватывали из полумрака пляшущие в них пылинки. Вдоль стен, неподвижные, как каменные изваяния в древнем храме, застыли воины из Государева полка. Их бехтерцы и юшманы, начищенные до ослепительного, почти нестерпимого блеска, ловили и множили скудный свет, искажая в своих отполированных поверхностях очертания палаты и мою собственную маленькую фигуру. В руках они держали обнажённые, хищно изогнутые сабли. Но мой взгляд, скользнув по ним, не задержался. Он был прикован не к этой стальной стене. Он был устремлён вглубь, к подножию кресла-трона, на котором я восседал вчера.

Там стояли они. И всё остальное перестало существовать.

Они были прекрасны в своей неживой, церемониальной, почти потусторонней красоте. Четыре высоких белых столпа, изваянных будто из застывшего лунного света или первого, чистейшего льда. Четыре безмолвных ангела смерти с широкими серебряными топорами на длинных, тонких древках. Мои рынды.

На них были длинные, до самой земли, парадные одеяния — ферязи из ослепительно белого, переливающегося в утреннем свете венецианского атласа, отороченные по высокому стоячему вороту и широким рукавам драгоценным горностаевым мехом. На ногах — сапоги из тончайшей сафьяновой кожи, тоже белые, как первый, только что выпавший снег. И высокие, расшитые речным жемчугом шапки, похожие на купола неведомых, сказочных церквей. Они не стояли. Они возвышались, застывшие в ритуальных, веками выверенных, неестественных позах, олицетворяя собой не просто охрану, а всю незыблемую мощь, всю сакральную, данную от Бога легитимность государевой власти. В их руках, положенных поверх длинных древков посольских топоров, была не сила, а символ силы, её грозное, но пока бездействующее обещание. Но я знал, что за спинами передних, у тех, что стояли вторым, чуть затенённым рядом, топоры были не только для красоты.

— Что за неуёмная тяга к этим театральным эффектам, к этим выверенным позам и многозначительным взглядам украдкой? От какой из прожитых жизней мне досталась эта византийская манерность, эта почти женская любовь к ритуалу? — мысль эта, острая и холодная, как игла, уколола сознание. Я ощутил её как нечто чужеродное, постыдное, как слабость, которой не место в голове государя.

Секундное, почти чувственное наслаждение от идеально выстроенной сцены, от собственной в ней роли, тут же сменилось приступом ледяного, безжалостного гнева, направленного на самого себя. Я придушил в себе эту опасную блажь, вытравил её с той же жестокостью, с какой вытравливают крамолу. Подобная чувствительность — непозволительная роскошь. Государь должен быть не артистом, упивающимся своей игрой на подмостках истории, а холодным, бесстрастным механиком власти, видящим за сверкающим фасадом лишь рычаги, пружины и противовесы. И людей, что служат деталями этого огромного, бездушного механизма.

Я медленно, шаг за шагом, прошёл мимо них к трону. Я намеренно не смотрел им в лица, в глаза. Я видел их всех сразу, боковым, почти звериным зрением, анализируя их застывшие позы, малейшее, невидимое простому глазу напряжение мышц под белым атласом.

Справа, на самом почетном, самом главном месте, стоял князь Иван Фёдорович Мстиславский. Гедиминович, потомок великих литовских князей и Владимира Мономаха, знатнейший из знатных, чья кровь была едва ли не древнее и чище, чем моя собственная. Он был высок, до болезненности худ, и его аристократическое, породистое лицо с длинным, тонким, хищным носом было абсолютно непроницаемо, словно вырезанная из пожелтевшей слоновой кости погребальная маска. Он был здесь не как страж, не как слуга, а как живое,