Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

бане, приносила подарки. Парням вышила рубашки-косоворотки, по вороту и рукавам некрупные синие васильки и золотистые колоски, папе сшила «толстовку» — блузу из диагонали, с большими карманами, с отложным воротником и с поясом, и отцу она так пришлась по душе, так он ее полюбил, что не снимал от стирки до стирки. Придет с дежурства, переоденется, табак да спички в один карман положит, большой носовой платок — в другой, и будь он в хоть в избе, хоть во дворе — все необходимое при нем.

В другой раз, это уж перед Пасхой, принесла тетя Тася мне и Галке сарафаны, нарядные такие, зеленые, с очень красивыми разными цветами, сшитые из маминой большой шерстяной шали, а к сарафанам беленькие кофточки с пышными рукавчиками, на которых вразброс, вышитые крестиком, малюсенькие розочки! Ну и тетя Тася! Ну и мастерица! Вышивала она так красиво и аккуратно, что на изнанке ни узелка, ни затяжки не найдешь! Вот как вышивала! Мы очень обрадовались обновкам, бегали к Стрижовым и к Исуповым — показаться, и к Серафиму в аптеку сбегали! Нинке платьице тетя Тася сшила коротенькое — невелик остаток от Ольгиного платья остался. Надела на нее, волосики причесала, оборочку расправила, оглядела:

— Маленько бы подлиннее надо, да уж какое вышло! Ну, ничего, куда натянешь — там и крыто будет. Это износишь, другое сошьем…

Иногда мы ходили проведать тетю Тасю. Антон с нами не ходил, а парни, если были свободны, не отказывались, отправлялись тоже к тетке в гости.

Жили Назаровы в доме Жилкооперации, где, как я уже рассказывала, часто в летнюю пору случались пожары. Квартира на втором этаже, просторная, над кроватью ковер, во все окна тюлевые шторы, как у Чернобровых, в боковой комнатке стояли две детские кровати, под ними, в коробках — разные игрушки. Мы приносили с собой теплые еще шаньги или пироги и бидон с молоком. Тетя Тася показывала нам квартиру, пока грелся самовар, предупреждала, чтоб ничего не трогали. Пока пили чай, расспрашивала, что и как дома? Всели здоровы? Рассказывала, чтоб, мол, время быстрее проходило да тоскливо не было, занимается уборкой, шитьем, кое-что перестирала да выгладила. Провожая нас до дороги, наказывала передавать приветы крестному и крестной, чтоб Ольга выбрала время, наведалась, и долго, пока мы не скрывались из виду, стояла возле дороги, такая милая и одинокая. Незадолго до летних каникул в школе она пришла домой насовсем, оставляли, говорит, нянькой, да отказалась, что, мол, уж под старость будет, если доживу, — сказала, а пока другую работу искать стану. Не в попы, так в звонари… А это ремесло никуда не уйдет.

— Чудно́ они, кресна, живут! — уже весело рассказывала тетя Тася. — То дерутся, то мирятся. Он мужичок, видать, не промах насчет погулять. Я один раз вмешалась, чего, говорю, делаете? Хуже ребятишек! Ладом-то жить не можете? Ви́на огрызнулась на меня — мол, не знаешь, так помалкивай! — и убежала из дому, хлопнув дверью. А он сел к столу, закурил, посмотрел на меня невесело и спросил:

— Ты не слыхала пословицу: «Во сне проговоришься — наяву поплатишься…» Так это про меня. Из-за того и грех. Да никуда ведь я от нее не денусь. Подурю и успокоюсь. Раскаиваюсь всякий раз, делаюсь таким, что мной хоть лавки мой. И жалею ее. А вот поделать с собой ничего не могу. Да и она хороша! В общем, всех причин не перескажешь.

— Не тужи! Наживешь и ты ременные гужи.

— Как это?

— Да так. Мое дело: что же делать? Ваше дело: как же быть? За ум браться надо да и жить как люди. Дети ведь у вас. Раньше думать надо было. Да и не молоденький уж, оглянуться не успеешь, уплывут годы, как вешние воды… И останешься, чего доброго, как рак на мели, ни Богу свечка, ни черту кочерга…

— Давай выпьем, а?

— Чего-о? Я чаю напилась, тебе квасу ковш вон налила — полезнее. Ступай приведи Вину-то домой. Чего она, как бездомная, по соседям да по знакомым обиды переживает… Я попрощаюсь да пойду ко кресне.

…После Пасхи устроилась тетя Тася временно, пока тепло, на элеваторы — бревна баграми из воды выкатывать да на транспортер подавать. Эта работа уж и вовсе не для нее, мужику-то не всякому посильная, она твердила, мол, какая-никакая, а все работа, как в пословице говорится: слепой курице и овес — пшеница! Так и мне — выбирать не приходится. Она надеялась не только денег заработать, а разговориться с мужиками да с бабами — может, кто чего и посоветует. Отец к ее ботинкам новые подметки прибил. Брюки в то время в наших местах женщины не носили, тетя Тася надевала суконную юбку, поверх шерстяной кофты-самовязки брезентовую спецовку, плотно повязывалась пестреньким платком, подпоясывалась ремешком, ботинки надевала на шерстяные носки. В узелок собирала еду: хлеб, пяток картошек, яички или огурцы, соль в спичечном коробке, бутылку с молоком — и уходила на весь день.

Приходила вечером, усталая, часто в намокшей одежде и обуви, переодевалась и, если мы уже отужинали, располагалась за кухонным столом и ела неторопливо. Потом все-таки норовила взяться за какое-нибудь дело, мама ласково, но, однако, решительно отстраняла ее и отправляла отдыхать. Мы всякий раз тут как тут. Как когда-то отцу, помогали ей разуться-раздеться и, если был сухой теплый вечер, развешивали одежду в ограде на забор, если ненастно — расстилали на печи.

В свободное время тетя Тася учила нас метать петли на тряпочке, показывала, как правильно вязать пятку у носков или чулок, как вершить, штопать ли чего. Я с особым усердием училась вышивать. Ольга купила много моточков разноцветного мулине, мама дала новое холщовое полотенце, и для начала я вышивала васильки. Галка за вышивку не бралась вовсе и часто ныла-обижалась: мол опять я должна делать, она же шьет-пошивает! Вечно так… — и поглядывала на меня прямо-таки с ненавистью.

Один раз тетя Тася пришла с работы присмирелая, поспешно разулась и поставила покоробленные ботинки в углу у порога. А они не только покоробились, у них и подметки отскочили, и сделалось видно берестяную прокладку. Отец, проходя мимо, увидел расхудившуюся обувь, взял в руки, оглядел и со вздохом заключил:

— Кожу стали выделывать — шпильки не держат. На неделю девке не хватило обуток… — и понес в свой угол, чтоб снова починить.

Тетя Тася виновато помалкивала, не решилась признаться, что с нею и с ботинками приключилось.

Лес по реке шел сплошняком. Бревна покачивались на воде, перевертывались, сдирая друг