Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— Ну, поезжайте с Богом!

Ехали около двух суток. Когда Ольга на остановках бегала с маленьким чайником за кипятком или что-нибудь купить, я прилипала к оконному стеклу, выглядывала сестру. Галка садилась на край нижней полки, вытягивала шею в сторону хлопающей вагонной двери и хныкала.

Тетя Тася нас встретила у вагона, смело и уверенно вывела к выходу в город — и мы поехали к ней домой. Она, как когда-то у нас, опять смеялась и плакала, вспоминая сестру. Ольга рассказывала, как ехали, как мы боялись, что она отстанет от поезда, как ночью она то и дело хваталась за жакетку, в кармане которой деньги и документы, завернутые в платочек и пришпиленные булавкой, а потом вообще не выпускала из рук мягкую полу шевиотовой жакетки. Рассказывала весело, смеялась над нами и над собой. Смеялась и тетя Тася, утирая выступившие от смеха слезы, угощала нас вкусным супом с тонюсенькими вермишельками, маленькими и очень вкусными капустными пирожками, некрупными, но сахаристо-сладкими арбузами, московскими булками-сайками с маслом, с колбасой, с сыром и все уговаривала, чтоб ели досыта, тормошила нас радостно и возбужденно.

Мы побывали на Красной площади и в парке культуры и отдыха, в зоопарке и в цирке, заходили в магазины, покатались в недавно построенном метро, ходили пешком, ездили на трамваях и в автобусах… И три золотые денечка пролетели как один! Я, когда ложилась спать, только успевала закрыть глаза, как сразу перед глазами начинали ходить торопливо туда-сюда нарядные, шумные люди, виделись разные цветом и постройкой огромные красивые дома, сияли маковки нарядных церквей, даже бой часов на главной башне слышался… И тетя Тася, хлопотливая, веселая, вставала перед глазами, комнатка ее, чистенькая и нарядная от кружевных накидок на подушках, пестрых половичков на теплом полу, пироги, арбузы, яблоки и много-много чего, что видели, ели, пили, слышали и пережили за день.

Утомленные и счастливые ехали мы домой, распрощавшись с тетей Тасей до будущего года, до другого ее отпуска, в который она непременно обещала к нам приехать…

* * *

Но видеться нам удалось уже через много-много лет, совсем в другой жизни, когда, оставив позади себя войну и все с ней связанное, мы с мужем ехали к моим родителям на Урал. Оказались в Москве, и я уговорила его навестить любимую тетушку.

Долго рассказывать, как мы ехали и шли, и наконец добрались до железнодорожной больницы на станции Яуза и отыскали там тетю Тасю.

Я знала из писем, что тетя Тася во время войны обслуживала разные вагоны, разный народ. То с артистами, разъезжающими с концертами по прифронтовым городам, то со специалистами по восстановлению разрушенных мостов и железнодорожных линий. Стоянки разные, то затяжные, то краткие. Всякую обстановку тетя Тася использовала до крайности. Станции освещались плохо, и тут она приспособилась: залезу, рассказывала она, на крышу, как векша, выкину «переноску» с лампочкой, подсоединю с электролинии к столбу, который поблизости, — светло возле вагона сделается. Огляжусь и где тормозную паклю подберу — сгодится на растопку, рассыпанный ли уголь на путях соберу, иной раз не одно ведро — все в вагон. Если поезд остановится где-нибудь среди леса или возле поля, сделаю основную работу в вагоне и отправлюсь на промысел: если места подходящие окажутся, наберу грибов или ягод и разнообразное блюдо к обеду приготовлю; если овощное поле поблизости — накопаю, надергаю овощей, обработаю, даже запас небольшой сделаю…

Полусидит моя тетушка на больничной постели, привалившись к спинке кровати, в большой палате. На животе у нее родная ее швейная машинка: попросила тетя Тася свою квартирную хозяйку, чтобы та привезла машинку, — и вот чинит больничное белье, старое на новое переделывает… И мне сразу вспомнилось ее письмо из Владивостока, где она писала о жене военного, ехавшей с детьми к мужу, тоже взявшей с собою швейную машинку, чтобы время в длительной дороге напрасно не проходило.

Увидев нас, поохала, поахала и порадовалась, и попечалилась тогда тетя Тася. Будь бы, говорит, я дома — горы бы пирогов напекла! Долго сидели, поговорили, ночевать велела в ее комнате, которую снимает у тети Любы, и наказала передать хозяйке ее поручение, чтоб та нашла в комоде малиновый шифон — мне подарок — на платье, покрывало бы новое отдала, пару простыней и вязаную скатерть.

Все так и было. Лишь спустя многие годы тетя Тася, уже старенькая, но все такая же сноровистая в деле, говорунья, ласковая и хлебосольная, расскажет, как ревела тогда после нашего ухода, как женщины по палате успокаивали ее: не дочь ведь, что не по горю плачут, а от горя… «А я, — рассказывала тетя Тася, — от этого еще сильнее ревела и все объясняла им, что ты мне еще дороже, чем дочь. Да к тому еще выросла в большой семье, в бедноте, и мужа вот нашла кривенького, в приюте выросшего. Как и жить станут?..»

Рассказывать об этом тетя Тася будет подробно и весело. Достанет связочку моих к ней писем, военных еще, припомнит, какое когда получила; фотокарточки иной раз поперебирает и напоследок непременно скажет: не зря ревела.

— Вон уж сколько лет вы вместе! Так и живите! Судьба у тебя, Мария, сложилась хорошо. Всех тебе труднее, но и всех интереснее у тебя жизнь!

И так будет всякий раз. Только из-за разных обстоятельств я все дальше буду жить от своей любимой тетушки и все буду тешить себя желанной мечтой: «Брошу все — дел всех не переделать! — уеду к тете Тасе на неделю, буду слушать ее сыпучий вятский говорок — москвичкой она так и не сделалась, ни в одежде, ни по укладу жизни». И часто я буду думать и убеждаться в том, что именно за эту, чисто русскую, по-крестъянски обстоятельную, совестливую жизнь, за открытость, за доброту и отзывчивость ее так любят и уважают соседи и знакомые.

Купит тетя Тася в подмосковном городке Хотьково половину дома, с палисадником, с верандой и небольшим огородом. Дома у нее тихо, светло и уютно. Стены и потолок мыты до теплой желтизны, на белых гладеньких подоконниках в горшочках да в износившихся, но чистеньких эмалированных кастрюльках разноцветные пышные герани, тюлевые шторочки всегда хорошо выглажены, легко колышутся на открытых в палисадник окнах в летнюю пору, а зимой от них светло в избушке и очень уютно. На комоде, покрытом вязаной скатерочкой, зеркало, прислоненное к стене, по