Боспор Киммерийский и Великая степь - Юрий Алексеевич Виноградов

номады доставляли сюда рабов, шкуры и «разные другие товары кочевников», а греки «привозили на судах платье, вино и прочие предметы, свойственные цивилизованному образу жизни» (Strab. XI. 2. 3; пер. В. В. Латышева). Танаис при этом был вторым по значимости торжищем у варваров после столицы Боспорского царства — Пантикапея (Strab. VII. 4. 5).

Интерпретация археологических фактов, свидетельствующих о торговле греков с номадами, однако, связана с немалыми трудностями. Прежде всего, при рассмотрении этих вопросов нельзя ограничиваться исключительно материалами, происходящими из окрестностей греческих городов, что, к примеру, сделал американский исследователь Т. С. Нунен в статье, посвященной основанию Пантикапея[420]. Это методически неверно. В силу подвижности кочевников, товары, которые они получали при торговом обмене с греками, могли попадать в самые отдаленные районы степей. Есть веские основания считать, что у номадов Северного Причерноморья во все времена господствовал так называемый меридиональный тип кочевания, при котором летние пастбища находились на севере, а зимники — на юге[421]. Во всяком случае, именно такую картину рисует Страбон в отношении роксоланов (Strab. VII. 3.17), а Марко Поло, Плано Карпини и Амброждио Контарини в отношении татаро-монголов[422]. Как свидетельствуют этнографические наблюдения, именно при таком типе кочевания совершались максимально дальние перекочевки. Выше было сказано, что амплитуда кочевания при этом может достигать тысячи километров и даже более (см. гл. 2, раздел «Номады и земледельцы. Мирные контакты»). По этой причине можно предполагать, что во время зимнего пребывания номадов в южном районе степей они могли приобретать у греков товары, которые летом перемещались вместе с владельцами на многие сотни километров к северу[423].

Исходя из общих представлений о характере торговых связей кочевников с земледельцами, можно предполагать также, что для скифов и других номадов древности греческие колонии были важны прежде всего как центры земледельческого и ремесленного производства[424]. Однако не все исторические эпохи в этом отношении в равной степени освещены археологическими материалами. Для архаического Боспора, к примеру, мы их знаем не очень много.

Еще раз следует обратить внимание, что на всем протяжении существования греческих колоний на берегах Черного моря грек-земледелец или грек-ремесленник для кочевника-скотовода был более предпочтительным торговым партнером, чем, скажем, греческий купец, продающий изящные вазы. Хрупкие вазы к тому же совершенно не приспособлены к кочевому быту, и если такие вазы все-таки вовлекались в обмен, то сам по себе этот факт может свидетельствовать о довольно значительном развитии торговли продуктами земледелия, с одной стороны, и продуктами скотоводства, с другой, но эта торговля, по понятным причинам, не находит прямого отражения в археологических источниках[425]. Данная гипотеза значительно отличается от довольно распространенной некоторое время назад точки зрения на греко-варварскую торговлю скифского периода, предполагавшей посредническую роль кочевой аристократии в поставке хлеба от туземных племен в греческие города[426]. В настоящее время она нуждается в существенных оговорках, поскольку сам факт участия кочевников в транзитной торговле хлебом представляется вряд ли историчным. Совсем другое дело, что кочевая аристократия могла принимать активное участие в экономическом развитии региона, способствуя трансформации хозяйственной системы контролируемых ими территорий в том направлении, которое требовалось их партнерам-грекам. Неудивительно, что выгоды от этой торговли были таковыми, с одной стороны, для греческих купцов, а с другой — для варварской элиты.

Глава III.

Боспор Киммерийский и номады

Ритмы Евразии и периодизация истории Боспора Киммерийского

В последние годы в результате проведенных масштабных археологических исследований на памятниках Боспора, других античных центров Северного Причерноморья, а также сопредельных территорий, населенных варварскими племенами, стало возможным предложить схему исторического развития района, которая отличается от привычного деления античной истории на архаическую, классическую, эллинистическую и римскую эпохи. Такая схема, конечно, ни в коем случае не отрицает традиционной периодизации, но конкретизирует ее и, учитывая региональные особенности, наполняет местным содержанием. Предложенный подход, правда, не может считаться вполне новым. Хорошо известна периодизация истории Северного Причерноморья, разработанная В. Д. Блаватским[427]. В основу его схемы была положена идея социально-политического развития местных греческих государств, в частности, возникновение здесь такого явления, как «протоэллинизм» и пр. Допуская возможность такой периодизации, хотелось бы подчеркнуть, что в ней почти не нашла отражения важнейшая из региональных особенностей северного берега Понта, заключающаяся в наличии здесь варварского, или более определенно — кочевнического фактора. В. Д. Блаватский к тому же не придал никакого значения одному принципиально важному выводу М. И. Ростовцева, указавшего, что на протяжении античной эпохи в Северном Причерноморье можно выделить периоды синхронного и однородного расцвета культуры. На эти эпохи расцвета приходится «огромное большинство наиболее богатых и характерных погребений как в окрестностях <греческих> городов, так и в безбрежных степях нашего Юга»[428]. Иными словами, для М. И. Ростовцева было вполне понятно, что мир эллинов и мир варваров в известном смысле представлял взаимосвязанную систему, функционировавшую в едином ритме. В наши дни уже не может быть сомнения в том, что для построения периодизации истории любого античного государства на северном берегу Черного моря первостепенное значение имеет изучение грековарварских взаимоотношений в регионе и, прежде всего, вычленение этапов, связанных с продвижением сюда новых и новых кочевых этносов. Эти периодические миграции номадов создавали ритмичность в истории греческих государств Северного Причерноморья со всеми характерными для них периодами культурного подъема или, напротив, упадка. История Боспора, расположенного на пути всех варварских продвижений с востока, в этом отношении очень показательна.

Методика построения такой периодизации была предложена в серии работ, которые частью были подготовлены автором этих строк совместно с К. К. Марченко[429], частью с К. К. Марченко и Е. Я. Роговым[430], а частью индивидуально, отражая определенные различия во взглядах соавторов на обозначенную проблему[431]. Отвлекаясь от этих различий, необходимо подчеркнуть, что объединяющий, стержневой момент нашей концепции заключается в попытке подхода к анализу истории Боспора и других греческих государств северного берега Понта как ответа или, скорей, серии ответов на вызовы, исходящие из степей. Вторжения кочевников из глубин Азии в степи Причерноморья, как было сказано выше, вели к дестабилизации военно-политической ситуации в регионе, к распространению кризисных явлений на сопредельные со степью территории, в том числе и на греческие государства (см. гл. 2, раздел «Миграции кочевников и археология»). Стабилизация обстановки в степях имела своим результатом рост экономики, развитие торговли и расцвет культуры[432]. Предложенная методика позволяет разделить историю Боспора конца VII в. до н. э. — VI в. н. э. на десять основных этапов.