Ты станешь моей - Кейт Морф

На улице за окном тусклый фонарь качался под ветром, бросая на стены кухни длинные колеблющиеся тени. Отец медленно выдохнул, точно сбрасывая с плеч какую-то глыбу, но облегчения не пришло.

Где-то глубоко в груди зрело предчувствие беды. Будто эта ночь — последний спокойный миг перед бурей, которую он пока даже не мог представить.

ГЛАВА 29

Артём

Я сижу в холодном и безликом коридоре воинской части. На КПП меня пропустили без лишних вопросов: дежурный позвонил Ермолову, и все решилось само собой. Теперь я просто жду, слушая свои мысли да глухое эхо чьих-то шагов вдалеке.

Ожидая аудиенции самого полковника, я щелкаю крышкой зажигалки. Холодный металл, звонкий щелчок — единственное, что меня отвлекает.

Жду.

И каждый раз, когда я закрываю глаза, передо мной встает одно и то же лицо. Его лицо. Отца Ани.

Я узнал его сразу — эти цепкие глаза, этот стальной взгляд. Я помню, как он уводил ее, пока я задыхался, пока меня в клочья рвали боль и шок, пока я боролся за жизнь. Он крепко сжимал ее за руку, а в голосе было столько холода, будто он забирает свою собственную вещь, а не девчонку с горячими слезами на щеках.

Я все это слышал — каждый сдавленный всхлип Ани, каждое сухое слово ее отца. Словно из-под воды, пока меня затягивало в темноту. И все-таки я вернулся.

Я сжимаю зажигалку сильнее, костяшки белеют. Что он во мне разглядел в ту ночь? С чего он решил, что меня можно вот так просто сбросить со счета?

Я уверен, что он специально закрыл мне все способы найти Аню, ведь девчонка с зелеными глазами приходила ко мне во снах. Теперь я не собираюсь ее так легко терять. И сам исчезать не собираюсь.

Пламя зажигалки вспыхивает, освещая мои пальцы. Сердце бьется глухо, в груди — смесь злости и решимости. Все это время он пытался стереть меня из ее жизни. Зря. Теперь я рядом с Аней, и он об этом знает.

Дверь с гулким стуком открывается, и на пороге появляется отец Ани.

— Заходи, — бросает скупо, кивнув в сторону своего кабинета.

Я поднимаюсь, поправляю воротник кожанки и шагаю вперед.

Кабинет сдержанный, строгий, без намека на личное. Темное дерево, тяжелая кожаная мебель, несколько четко расставленных папок на столе, флаг в углу. Все говорит о человеке, привыкшем приказывать, а не объясняться.

Полковник садится в свое кресло, на кителе поблескивают звезды.

— Ермолов Константин Олегович, — представляется он сухо, хотя мы оба знаем, кто есть кто.

Я опускаюсь напротив, молча кладу на гладкую поверхность стола зажигалку. Серебристый корпус тускло отражает свет.

— Она ведь ваша? — спрашиваю я и поднимаю взгляд.

Отец Ани опускает глаза к зажигалке. Несколько секунд кабинет теряет звуки, даже солдаты за окном замолкают. И только часы на стене отмеряют время глухими ударами.

— Мне ее отдали в больнице, когда я выписывался, — продолжаю я спокойным тоном. — Сказали, что нашли рядом со мной.

Полковник молчит, но его пальцы сжимаются в кулаки на подлокотниках.

— Почему Аня не помнит той ночи? — снова я задаю вопрос.

В ответ — напряженная пауза. Мужчина все еще не поднимает глаз от зажигалки.

— Это была тяжелая ночь, — наконец-то произносит Ермолов сухим голосом. — Некоторые вещи ей лучше не помнить.

Я замечаю, что за его сдержанностью прячется страх. Страх того, что эта история еще не закончилась.

Я сжимаю пальцы в кулаки, но остаюсь на месте.

— Поэтому вы увезли ее, да? — тихо предполагаю я. — Чтобы я ее не нашел.

Полковник поднимает голову. Его лицо все такое же сдержанное, но в глазах сквозит усталость.

— Послушай, Артём. Внимательно меня послушай. Увез я ее не от тебя, а от всей вашей частнóй компании. Моя дочь сдружилась с этой Мариной, попала под ее влияние. И что из этого вышло? А? Ты чуть не лишился жизни, те подонки, которые… это сделали с тобой… ходили рядом. То, что увидела той ночью моя дочь, могло раз и навсегда лишить ее рассудка, она бы осталась больной.

Он кладет руки на стол и сцепляет пальцы. Его плечи слегка подрагивают, выдавая волнение.

— Сначала Аня ревела сутками напролет. Кричала по ночам, просыпалась в слезах. Ей стали сниться кошмары — одни и те же. Она спала со светом, боялась оставаться одна. Я следил за тобой, знал, что ты идешь на поправку.

Я ухмыляюсь. Получается кривая ухмылка, больше похожая на болезненный оскал.

— На поправку, — повторяю я, опуская взгляд на свои руки.

На эти руки, которые до сих пор помнят огонь боли.

— Но я не мог потерять свою дочь, — продолжает он, голос срывается на хриплый полутон. — Психологи не помогали, таблетки не помогали. Она рисковала сойти с ума.

Я молчу.

Сейчас, слушая эти слова, я почти понимаю его. Вижу ее заплаканное лицо, ее тонкие пальцы, впивающиеся в простыни. Я вспоминаю, каким был в ту ночь — изломанным, окровавленным, с грудной клеткой, вспоротой болью. Такое зрелище действительно не для слабонервных.

Мое собственное тело каждый день мне об этом напоминает. Каждый шрам — это крик той ночи. И я понимаю, почему он хотел спасти свою дочь, даже если эта «спасательная операция» вырвала ее у меня.

Но все равно во мне горит злое пламя, потому что ее потеря для меня была почти такой же, как потеря собственной жизни.

— Как вы сделали так, что она все забыла? — спрашиваю я, глядя прямо в глаза полковнику.

Он чуть прикрывает веки, устало потирает переносицу. Выглядит он неважно, словно не спал долгое время.

— Гипноз, — отвечает сдержанно. — Я нашел хорошего специалиста.

Я наклоняюсь вперед, чувствуя, как в висках начинает долбить.

— А если она все-таки вспомнит? Вы хотя бы представляете, какой откат ее ждет?

Полковник качает головой.

— Не вспомнит. И я надеюсь, что ты ей не скажешь.

Тяжелая пауза повисает между нами. Я провожу пальцами по татуировке на шее, вспоминая боль, агонию, ее испуганный взгляд, потерянный в темноте.

— Мне нравится ваша дочь. Очень. И я ей не враг, — выдыхаю я.

Полковник внимательно всматривается в меня, ищет в моих словах обман. Потом опирается локтями на стол, понижает голос:

— Это не симпатия, Артём. Ты видишь в ней свою спасительницу. И только.

Я сжимаю челюсть, чувствую, как кровь бурлит в венах.

— Нет, — отвечаю твердо. — Вы ошибаетесь. Аня важна для меня и не потому, что