Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

— Пора, — коротко бросил Казанцев, и его голос вмиг стал жестким и командным. — Андрей Петрович, держите плечи. Анна Сергеевна, слушай меня внимательно. Сейчас — на выдохе. Сильно.

Настал тот самый момент, когда всё остальное перестало существовать. Аня закричала. Это не был крик страха или чистой боли — это был крик запредельного усилия, звук борьбы жизни за право появиться на свет. Я сжал её руку так, что всерьез испугался сломать кости, но она, кажется, этого даже не заметила. Её лицо покраснело, вены на шее вздулись, она вся превратилась в один сплошной комок воли. Она держалась так, как держалась всегда — до конца, не давая себе ни секунды на слабость.

И вдруг… всё оборвалось. Крик Ани сменился резким, тонким и невероятно требовательным звуком. Этот первый крик ребенка прорезал тишину лазарета, как хорошо заточенный скальпель. Он был живым, наглым и таким настоящим, что у меня внутри всё просто рухнуло, а потом собралось заново в совершенно новой, незнакомой мне до этого конфигурации. Весь мир, со всеми его заводами, пушками и золотом, в это мгновение схлопнулся до размеров этой маленькой комнаты.

Казанцев обернулся. На его лице, впервые за весь вечер, расплылась широкая, немного усталая улыбка. В его руках был маленький, красный и сморщенный комок, который активно дрыгал ножками и возмущенно заявлял о своем присутствии в этом холодном мире.

— Мальчик, Андрей Петрович! — торжественно провозгласил врач, ловко проводя первичную обработку. — Здоровый и крепкий. Лёгкие, слышите? Чистые, как уральский воздух.

Я принял сына на руки. Господи, какой же он был крошечный. Я, привыкший ворочать стальные валы и тяжелые детали, сейчас боялся даже дышать. Он казался мне самым хрупким и одновременно самым ценным человеком на свете. Его кожа была еще влажной, а мутные, ничего не понимающие глаза на мгновение сфокусировались на мне. И ребенок вдруг замолчал. Он просто смотрел, и в этом взгляде я увидел вечность.

Аня, совершенно обессиленная, но сияющая каким-то неземным светом, слабо протянула руки.

— Ну… дай сюда, — прошептала она, и в её голосе снова прорезались знакомые нотки. — Хватит его инспектировать, Андрей. Он не двигатель, у него ОТК не в штампах, а в сердце.

Я осторожно передал ей сверток и внезапно почувствовал, как по щекам катится что-то горячее. Я рассмеялся — глупо, по-детски, — даже не пытаясь скрывать слез. Это было абсолютное, ничем не замутненное счастье, которое не купишь ни за какое золото Алтая.

За дверью, в коридоре, кто-то отчетливо крикнул: «Мальчик!». И тут же по лазарету прокатился гул восторженных голосов. Раздался оглушительный удар — это Архип в избытке чувств приложился кулаком в стену так, что штукатурка посыпалась. А потом наступила короткая, уважительная тишина, которую прорезал глубокий, ровный голос Елизара. Старовер произнес так, что слышно было в каждом углу:

— Слава Богу. Дитя родилось. Жизнь продолжается.

Я сидел на краю кровати, глядя, как Аня кормит сына. За окном всё так же бесновалась метель, но она больше не казалась угрожающей. Впервые за все те годы, что я провел в этом веке, я не думал о чертежах дизелей, об отчетах для Николая Павловича или о том, как уберечь прииск от Рябова. Все эти великие свершения и индустриальные рывки вдруг показались лишь декорациями к этому главному моменту.

Я смотрел на маленького человечка и понимал одну простую истину. Он никогда не узнает вкуса кофе из пластикового стаканчика, не услышит воя сирен скорой помощи и не увидит неонового блеска мегаполисов. Он будет расти в мире пара, стали и жесткого уральского ветра. Но этот мир строил для него я. И слава богу, что он никогда не узнает того безумия, из которого когда-то пришел его отец. Теперь у этого века было лицо. Лицо моего сына.

* * *

Апрель на Урале — это не ласковое цветение яблонь, а свирепая битва стихий. Земля, еще вчера скованная ледяным панцирем, внезапно превратилась в бездонное месиво из черной глины, талого снега и хвои. Воздух дрожал от сырости, пропитывая одежду насквозь за считанные минуты. Но именно в этой липкой и хлюпающей под сапогами каше рождалось нечто такое, от чего у меня, человека из двадцать первого века, перехватывало дыхание.

Я стоял на краю насыпи, чувствуя, как холодный ветер бесцеремонно лезет под куртку. Вдоль просеки, прорубленной сквозь вековой лес, кипела работа, масштаб которой заставил бы вздрогнуть любого современного прораба. Бригады мужиков в засаленных армяках и промокших лаптях двигались в едином ритме, напоминающем работу гигантского поршня. От рассвета до заката над тайгой стоял непрерывный перезвон кувалд, гортанные выкрики десятников и надрывное ржание лошадей.

Мы укладывали последние версты. Те самые финальные тридцать верст стальной нити, которая должна была связать Невьянск с Нижним Тагилом.

Я медленно пошел вдоль полотна, инспектируя каждый фут. Насыпь, отсыпанная щебнем, выглядела на удивление аккуратно. Фома и его люди вылизали профиль так, словно готовили его к параду, а не к грузовым перевозкам. Рельсы, наш невьянский прокат, блестели в скупом весеннем свете хищными параллельными линиями. А между ними лежали они — мои «черные вдовы». Шпалы, насквозь пропитанные горячим мазутом. В сыром, застоявшемся воздухе от них поднимался густой, одуряющий аромат нефтяного перегона и консервированного дерева. Для любого местного это был запах «вонючей смолы», а для меня — чистейший, концентрированный аромат прогресса. Этот запах гарантировал, что дерево не сгниет через два года в этой вечной уральской сырости.

Впереди, над бурлящей ледяными заберегами Нейвой, возвышался мост. Работа Егора. Три мощных каменных пролета, вытесанных из местного гранита, держали стальные балки невьянского проката. Ограждения по бокам, крепкие заклепки, основательность в каждой линии — мост казался естественным продолжением скалы. Глядя на него, я кожей чувствовал его долговечность. Эта конструкция была построена так, чтобы пережить и нас, и наши паровозы, и, возможно, саму Империю.

— Ну как, барин? Стоит крепко? — Егор подошел ко мне, вытирая испачканные в растворе руки о грязный передник. На его лице, заросшем рыжей щетиной, светилась гордость, которую не спрячешь ни за какой усталостью.

— На века, Егор, — я хлопнул его по плечу. — Внуки твои будут по нему бегать, а он и не дрогнет.

— То-то же, — он довольно крякнул и сплюнул в воду. — Мы камня не жалели. И раствор Михей замешивал такой, что зубило ломается, а ему хоть бы хны.

Демидов, наконец, осознал, во что ввязался. Когда Аня положила ему на