Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

— Ефим Алексеевич? — я посмотрел на старшего Черепанова. Тот лишь коротко кивнул, не оборачиваясь.

— Тронемся, Петрович. С богом.

Я спустился на платформу, где меня уже ждала Аня. Она стояла, кутаясь в богатую соболью накидку, и прижимала к себе восьмимесячного сына. Наш наследник был упакован в меха так плотно, что наружу торчал только кончик крошечного носа, который смешно морщился от сырого воздуха.

— Аня, может, всё-таки дома? — я в сотый раз попытался воззвать к её здравому смыслу. — Тут копоть, шум…

— И не надейся, Воронов, — отрезала она, и в её глазах плясали искры того самого упрямства, за которое я её и полюбил. — Он должен здесь быть. Это его мир, Андрей. Пусть привыкает к запаху солярки с детства. Увидит он это потом на картинках в твоих книгах, а сегодня он будет присутствовать при истории. И точка.

Рядом с нами, опираясь на массивную трость с набалдашником из горного хрусталя, застыл Павел Николаевич Демидов. Его дорогая шуба казалась здесь верхом излишества, но лицо… лицо Демидова выражало такую гамму эмоций, что я на секунду залюбовался. Этот человек десятилетиями строил свое благополучие на крепостном труде, на тысячах рук, машущих кайлом, а теперь он стоял и смотрел, как плод его же инвестиций готовится умножить этот труд на ноль. В его взгляде не было страха перед новым миром — там была жадная, почти детская потребность увидеть, как эта железная гора сдвинется сама собой.

— Андрей, — тихо позвал он, не отрывая глаз от локомотива. — Ты понимаешь, что если эта штука пойдет… то мир, каким я его знал, закончится. Прямо здесь, на этой станции.

— Он не закончится, Павел Николаевич, — ответил я. — Он просто наконец-то по-настоящему начнется.

Мирон сделал знак отцу. Раздался резкий лязг — это Мирон рванул пусковой маховик. Секунда тишины, от которой заложило уши, а затем… дизель схватил. Грохот заполнил пространство мгновенно. Это не был шипящий звук паровика, нет. Это был утробный и низкий рокот. Из высокой трубы вырвалось плотное кольцо серо-сизого дыма, и толпа на перроне синхронно, словно по команде, отшатнулась назад. У коновязи за забором началось форменное безумие — кони встали на дыбы, храпя и пытаясь сорваться с привязи. Запахло чем-то совершенно инородным для этого времени — жженой нефтью, мощью и новой эпохой.

Ефим плавно, с ювелирной точностью, которую он вырабатывал месяцами на испытаниях, выжал муфту. Включил передачу. Колеса локомотива издали протяжный, надрывный скрежет, вгрызаясь в рельсы. Весь состав вздрогнул. Стальные сцепки между платформами натянулись с таким звоном, будто кто-то ударил в гигантский колокол. И мы тронулись.

Сначала это было почти незаметно — сантиметр за сантиметром. Локомотив словно преодолевал сопротивление самого времени. Но вот колеса провернулись еще раз, еще… И тяжеленные платформы, груженные железом, послушно последовали за нашим «Зверем».

— Поехали… — прошептала Аня, прижимая Димку, нашего первенца плотнее к себе.

Скорость росла с пугающей для этой толпы быстротой. Пять верст в час. Десять. Потом пятнадцать. Мы уже не просто ползли — мы катились. Грохот дизеля отражался от стен заводских корпусов, создавая невероятную акустическую волну. Рельсы под нами запели ту самую песню, которую я помнил из своего прошлого мира — ритмичный, убаюкивающий стук. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это был пульс прогресса, и он бился ровно, без перебоев.

Толпа на станции буквально взорвалась. Кто-то дико свистел, засунув два пальца в рот, кто-то испуганно крестился, глядя на «бесову колесницу», а пара молодых подмастерьев сорвалась с места и побежала вдоль путей, пытаясь обогнать поезд. Они продержались секунд тридцать, а потом состав, набирая инерцию, легко и изящно оставил их позади, глотать пыль и выхлопные газы. Я смотрел на их уменьшающиеся фигурки и чувствовал внутри восторг.

Через час мы подошли к мосту через Нейву. Я непроизвольно задержал дыхание, вцепившись в поручни платформы. Егор, наш мастер-каменщик, стоял внизу у самой воды, задрав голову. Мост выглядел монументально — три гранитных пролета, вросших в берега. Локомотив въехал на полотно, и я приготовился к вибрации, к дрожи конструкции… но ничего не произошло. Каменные опоры приняли вес груженого состава без единого звука и без малейшего стона. Егор просто поднял руку, приветствуя нас, и я увидел на его лице выражение человека, который только что сдал самый важный экзамен в своей жизни.

— Ты это видела, Аня? — крикнул я, перекрывая ветер. — Стоит! Как влитой стоит!

Тридцать верст до Тагила, которые раньше на конных подводах в распутицу преодолевались за день, а то и за два изнурительного труда, пролетели за два с половиной часа. Мы сделали одну короткую остановку посреди леса — Мирон, спрыгнув прямо в черничник, быстро ощупал буксовые коробки.

— Горячие, батя, но терпимо! — проорал он Ефиму, проверяя смазку. — Не течет, держит!

Я же, пока он проверял, спрыгнул, собрав горсть черники и протянул её Ане. Она улыбнувшись подставила ладонь.

Когда на горизонте показались трубы Нижнетагильского завода, я понял, что весть о нашем приезде нас обогнала. На станции нас встречали так, будто мы были инопланетным кораблем, совершившим посадку на Красной площади. Рабочие высыпали из цехов, бросив смены. Детвора облепила все окрестные заборы и крыши сараев. Какой-то старик в рваном армяке упал на колени прямо в грязь перед рельсами и неистово крестился, не в силах осознать увиденное.

Ефим плавно перекрыл подачу топлива. Дизель издал прощальный рык и затих, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину, в которой слышно было только, как остывает металл. Черепанов-старший медленно выбрался из кабины. Его ноги на твердой земле даже поначалу не слушались. Он постоял секунду, опираясь на поручень, а потом… просто обнял Мирона. Молча и крепко. Отец и сын, два гения, которые только что вырвали у природы кусок её тайны. Вся толпа вокруг замерла. Никто не смел нарушить этот момент. Я видел, как у Ефима дрогнули плечи, и отвел взгляд.

Демидов подошел ко мне, когда мы с Аней спускались с платформы. Он медленно снял свою соболью шапку, подставив голову прохладному ветру.

— Воронов, — произнес он, и в его голосе не было ни привычной торговой хитрости, ни иронии. Это была какая-то почти детская, обезоруживающая откровенность. — Я за свою жизнь много чего повидал. И как люди гибнут в шахтах, и как золото рекой течет. Но чтобы железо… само… вот так бегало по рельсам, без коней, без пара и без божьей помощи… Это, брат, за гранью моего понимания. Совсем за гранью.

Я посмотрел на него, потом на Аню, которая улыбалась, прижимая сына, и наконец на наш локомотив.