Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

— Знаешь, Андрей… Я ведь, когда ты предложил всё это дело, думал разоришь ты меня. Своими штуками диковинными, речами непонятными. А ты меня богаче сделал. В разы богаче. Черт тебя знает, как у тебя это получается.

Я усмехнулся, чувствуя под подошвами вибрацию уходящего состава.

— Это не я, Павел Николаевич. Это физика и арифметика. Они не умеют лгать и не берут взяток. В отличие от людей, цифры всегда говорят правду.

Я запрыгнул на подножку локомотива, и мы тронулись, оставляя старый мир позади, в клубах серого дизельного выхлопа.

* * *

Ноябрь ворвался на прииск с колючей крупой и тугими, пронизывающими ветрами. Свинцовое небо низко провисло над тайгой, словно вымокшее сукно, и в этой серой хмари огни тепляков казались единственными живыми точками в мире. Я сидел в конторе, пытаясь отогреть пальцы о кружку с обжигающим сбитнем, когда дверь приоткрылась.

Вместе с осенним холодом в контору вошел под пристальным взглядом Игната курьер. Поздоровавшись, он достал из кожаной сумки конверт, залитый почтовым сургучом.

* * *

Донесение Ермолая было сухим, но за каждой фразой чувствовался скрежет зубов и запах пороха. Алтайская осень выдалась для них жаркой совсем не по-погодному. В сентябре, когда наши ребята только начали обживаться на новом месте, «атаман» — тот самый заросший детина с мутными глазами — решил, что пришло время возвращать свои «исконные» угодья.

Он не стал мелочиться. Собрал под свое начало шесть десятков сабель. Ермолай писал, что это был жуткий винегрет из беглых каторжников, дезертиров и местных охотников, которым посулили горы золота и безнаказанность. Штурм наметили на предрассветный час, когда сон самый глубокий, а бдительность тает в тумане.

Но они не учли одного — моих уроков и выучки Савинова. Егеря засекли движение еще на дальних подступах. Ретрансляционный пост на сопке сработал идеально: дежурный радист заметил в окуляр нехарактерное шевеление в подлеске. Рация не подвела, передав координаты в штаб лагеря за час до того, как первый бандит занес ногу над поваленным деревом у периметра.

Савинов развернул оборону с пугающей эффективностью регулярной армии. Он не стал выводить людей в поле. Два ряда стрелков за бревнами частокола, фланговые группы, скрытые в засаде, и полная тишина. Бандиты шли на «тихий лагерь», а попали в стальную мясорубку.

Бой длился всего десять минут. Ермолай описывал это без прикрас: треск ружейных залпов, крики в темноте и бессильная ярость сброда против дисциплинированного огня. У атакующих не было ни единого шанса. Опытные егеря били прицельно, экономя патроны. Когда пороховой дым рассеялся в утреннем тумане, картина была мрачной: восемнадцать убитых и двенадцать раненых нападавших. У Савинова — всего трое легкораненых солдат. Мои артельщики, дисциплинированно сидевшие в укрытиях с заряженными карабинами, не потеряли ни одного человека.

Самого «атамана» нашли в кустах у ручья. Он не успел даже выстрелить. При нем обнаружили вещицу, которая заставила меня надолго задуматься: новенький английский пистолет, пахнущий свежей смазкой, и тугой кошель, набитый золотыми монетами. Это были не наши рубли и не кустарные слитки. Явный след чьих-то больших интересов и очень длинных рук. Савинов в приложении к рапорту прямо указал: за бандой стоял кто-то с деньгами, кто очень не хотел видеть здесь российскую промышленную экспансию.

— Большая игра добралась и до Алтая, — пробормотал я, сделав глоток сбитня.

Но после боя Савинов не успокоился. Он понимал, что оставлять недобитков в тылу — значит подписать себе приговор. Егеря провели «зачистку». В радиусе пятидесяти верст они прошли тайгу прочесом, как расческой. Обнаружили три нелегальных стана, где скрывались остатки банды и те, кто им сочувствовал. Инструмент конфисковали, намытый песок изъяли в пользу казны, а самих старателей разогнали, пообещав в следующий раз разговор покороче.

И тут случилось то, чего мы не ждали. Старообрядцы из дальних скитов, которые до этого смотрели на наших ребят как на незваных захватчиков, вдруг сменили гнев на милость. После разгрома банды, которая годами грабила их и угоняла скот, они пришли в лагерь. С хлебом и крупной солью на вышитых рушниках. Для них экспедиция в один миг превратилась из «бесовых слуг на дымящих телегах» в защитников.

Золотодобыча при этом не замирала ни на час. Пока егеря чистили стволы, артельщики продолжали копать. Сёмка, один из моих лучших учеников, выразился просто: «Война войной, а план по намывке никто не отменял». Они работали как заведенные, словно пороховая гарь придала им сил.

Цифры в сводке за три месяца радовали. Алтай давал такие объемы, что наш «Лисий хвост» на его фоне выглядел скромной песочницей. То, что мы здесь мыли год, там поднимали за квартал. Я смотрел в потолок, и в голове сами собой выстраивались цепочки: новые заводы и магистрали, новые школы.

Вездеходы на Алтае стали ключом к жизни. Без их широких гусениц и мощных двигателей вывезти такое количество золота из поймы в укрепленный лагерь было бы невозможно. Лошади просто тонули в грязи. Эти машины доставляли провиант, эвакуировали раненых и позволяли Савинову перебрасывать группы стрелков туда, где они были нужнее всего.

Радиосвязь же стала их глазами. Ермолай подчеркнул это отдельным абзацем: без предупреждения с поста на сопке атака застала бы их врасплох. Тогда бы мы сейчас не радовались золоту, а писали похоронки в Петербург.

Рапорт Савинова, приложенный к депеше, был краток. «Территория контролируется, угроза ликвидирована, предлагаю строительство постоянного форта и увеличение гарнизона». Капитан знал свое дело — он строил плацдарм.

Я вызвал Степана.

— Эту бумагу — лично Николаю, — я протянул ему рапорт Савинова. — Пускай великий князь видит, на что идут его люди и наши технологии. Там не просто золото, Степан. Там рождается новая граница.

Когда дверь за канцеляристом закрылась, я снова взял перо. Мне нужно было ответить Ермолаю.

Я писал быстро, не выбирая выражений. Одобрил расширение шурфов. Пообещал, что зимний обоз с припасами и запчастями выйдет со дня на день — Архип уже готовил специальные сани для вездеходов. В конце я добавил от себя, отбросив официальный тон:

«За бой — молодцы, за золото — молодцы вдвойне. Но за то, что живы все остались — молодцы втройне. Крепитесь, парни. Вы нужное дело делаете».

Я поставил точку, чувствуя, как внутри ворочается гордость. Мы закрепились на Алтае. Теперь нас оттуда не выкурить ни бандитским ножом, ни британским золотом, ни самим чертям из преисподней. Зверь