Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

* * *

Февраль на Урале — это не месяц, это затяжной прыжок в ледяную бездну. Ветер со свистом вкручивался в оконные рамы, а снежная пыль забивала любые щели. Я сидел в радиорубке. Через треск помех прорывался сухой стук морзянки.

Анютка, наша бессменная хозяйка эфира, быстро записывала точки и тире в журнал. От напряжения, её карандаш мелко дрожал. Когда она закончила, то не сразу протянула мне листок. Несколько секунд девушка просто смотрела на текст, а потом медленно выдохнула, и облачко пара коснулось её озябших пальцев.

— Из Екатеринбурга, Андрей Петрович. От Степана, — она наконец протянула мне бланк. — Но слова… слова не его. Передано фельдъегерем из столицы прямо на станцию.

Я взял листок. Короткие рубленые фразы, лишенные всякого изящества, характерного для девятнадцатого века. Николай не любил лишних слов, особенно когда речь шла о деле.

«Алтай себя оправдывает. Территория Империи останется целостной. Савинову повышение. Вам благодарность».

Я прочитал это трижды. Оправдывает. Это означало, что золото пошло таким потоком, который заставил даже холодного Николая признать успех. Но фраза про целостность… она царапнула меня сильнее всего.

* * *

Степан приехал через два дня, обросший инеем по самые брови, но с глазами, в которых полыхал азарт удачливого игрока. Мы закрылись в конторе. На столе остывал сбитень, а за окном выла метель, пытаясь вырвать ставни.

— Ты понимаешь, что он написал, Андрей Петрович? — Степан ткнул пальцем в радиограмму, которую я положил перед ним. — Он ведь не про бандитов это. «Целостность» в устах великого князя — это юридический засов.

Я подошел к окну, глядя на тонущие в белой хмари огни прииска.

— Понимаю. Савинов в рапорте указывал на английское оружие. Николай дает понять и Пекину, и Лондону: мы здесь сели плотно. Это больше не спорная земля и не охотничьи угодья. Это государственная граница.

— И не только, — Степан понизил голос, подавшись вперед. — Для нас это означает, что Алтай теперь — казенная аренда. Частники, такие как Рябов был и им подобные, могут больше не облизываться. Николай вывел эти земли из-под обычного права. Теперь там только Ермолай и штыки Савинова. Никто не сможет оспорить право Империи на добычу, потому что оно освящено интересом короны.

В дверях появилась Аня с сыном. Димка медленно вышагивал, держась за руку мамы, смешно морща нос и щурясь на свет керосиновой лампы. Она подошла ближе, прислушиваясь к нашему разговору.

— Это защита, Андрей, — тихо произнесла она. — Но это и клетка. Посмотри на эти слова. Он благодарит тебя так, как благодарят верного слугу, который принес ценный трофей. Мы теперь не просто артельщики. Мы часть огромного механизма, который не сможет дать задний ход.

Она посмотрела на меня, и в её взгляде я прочитал ту же тревогу, что грызла меня самого. Николай Павлович не умел быть просто партнером. Он либо покровительствовал, либо ломал. И его благодарность стоила дороже любого золота, потому что она привязывала нас к нему намертво. Теперь, если великий князь попросит невозможного, у нас не будет права сказать «нет». Мы стали слишком ценны, чтобы принадлежать самим себе.

Глава 14

Игнат сидел у печи в кузне, точа бруском свой старый тесак. Скрежет металла о камень в тишине цеха действовал на нервы, но унтер казался абсолютно спокойным. Когда я рассказал ему о бое и о том, что Савинову дали чин, он даже не поднял головы.

— Повышение — это хорошо, — проворчал он, пробуя лезвие большим пальцем. — Капитан заслужил. Раз без потерь отбил такую ораву, значит, голову на плечах носит, а не кочан капустный. Только знаешь что, Андрей Петрович?

Он наконец отложил тесак и посмотрел на меня.

— Один бой — это удача. Пятьдесят на пятьдесят. Либо ты их, либо они тебя. А жизнь в тайге — она длинная и злая. Они на радостях расслабятся, решат, что теперь-то они герои, и море им по колено. А бандит — он как волк: один раз по носу получил, в другой раз за горло возьмет, когда не ждешь.

Я присел на край наковальни. Металл холодил даже через плотную куртку.

— Что предлагаешь, Игнат?

— Обучение им нужно. Чтобы каждый артельщик там умел и шурф бить, и из карабина в сумерках не мазать. Савинов — молодец, но он офицер, у него свои задачи. А мужиков, которых учили золото правильно мыть — нужно и военному делу учить.

Я кивнул. Эта идея давно крутилась в голове. Нужно будет с очередной оказией донести эту идею Николаю.

Радиограмму от Николая я вставил в простую рамку под стекло. Повесил её на стену в конторе, прямо между моим первым патентом на радио и тем самым мандатом, с которого всё началось. Степан, когда увидел это, только хмыкнул, поправляя галстук.

— Тщеславие, Андрей Петрович? Не похоже на вас.

— Нет, Степан. Это для тех, кто сюда с проверками или претензиями захотят наведаться. Пусть видят: за этими бревнами и мазутом стоит Империя. Иногда одна бумажка с вензелем князя работает лучше десятка егерей.

Это было напоминание и для меня самого. Мы больше не играли в песочнице. Каждый шаг теперь отдавался эхом в столице.

* * *

Ночью я стоял у колыбели сына. Димка спал, раскинув крошечные ручки, и его дыхание было едва слышным в тишине дома. Я смотрел на его безмятежное лицо и думал о том, какой мир я ему оставлю.

— Ты родился в империи, малыш, — прошептал я, касаясь пальцем его мягкой ладошки. — В настоящей, которая не только на штыках держится, но и на рельсах, радио и нефти. Моя задача — сделать так, чтобы, когда ты вырастешь, эта земля стояла под твоими ногами крепко. Чтобы не шаталась от каждого ветра из Европы или бунта в столице.

— Она будет стоять, Андрей, — Аня тихо подошла и обняла меня сзади. — Она уже стоит. Потому что ты строишь её не на песке и не на золотых слитках. Ты строишь её на людях, которых ты заставил поверить в себя. Посмотри на Ермолая, на Архипа, на своих артельщиков, механиков. Ты дал им не просто работу — ты дал им достоинство. А это фундамент покрепче любого гранита.

Я обернулся и обнял её. Мы стояли в темноте, а за окном все так же стучал дизель нашего первого электрогенератора. Этот звук был пульсом нового времени, которое мы создавали здесь и сейчас.

* * *