Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

Я моргнул, прогоняя наваждение, и вперился в эту строчку. Советник коммерции. В моей голове быстро защелкали шестеренки исторических знаний. Это был не просто красивый поплавок на лацкан сюртука. Это был юридический статус восьмого класса. Пропуск в высшую лигу государственного снабжения.

Услышав мой перевод вслух, Степан подскочил со стула так резво, будто под ним сработала пружина. Усталость с него сняло как рукой. Его глаза расширились от шока, а затем вспыхнули диким, коммерческим азартом.

— Андрей Петрович! Вы хоть понимаете, что это значит⁈ — Степан заходил по конторе, размахивая руками. — Это меняет вообще всё! С этим чином нас больше никакая уездная собака не смеет даже попытаться укусить! Есин и вся эта пермская чиновничья братия теперь будут с вами разговаривать исключительно стоя и сняв шапку! Мы можем выходить на торги напрямую с казной! Без посредников, без взяток гильдиям!

Я опустился на стул, слушая возбужденный монолог нашего финансиста. Внутри бушевал целый коктейль. Злая и торжествующая радость мешалась с прохладным, отрезвляющим пониманием того, куда именно я только что вляпался. Меня ввинтили в государственную машину. Я больше не был просто наглым выскочкой с чертежами дизеля в кармане. Империя выдала мне официальный ярлык, признав своей шестеренкой.

Глубоко за полночь, когда прииск окончательно затих, убаюканный мерным шипением мазутных котлов, мы сидели в своей комнате. Керосиновая лампа бросала теплые круги света на бревенчатые стены. Я крутил в пальцах холодный сапфировый перстень — тот самый подарок Николая. Грани камня тускло поблескивали.

— Знаешь, Ань, — тихо произнес я, глядя на темнеющее окно. — Я иногда настолько с головой ухожу в эти клапана, форсунки и расчеты, что напрочь забываю, что играю по правилам мира, в котором твою жизнь, твой бизнес и само твое существование могут перечеркнуть или возвысить одним росчерком гусиного пера.

Аня отложила расческу, неслышно подошла сзади и положила ладони мне на плечи. Она мягко забрала перстень из моих пальцев и решительно, с легким нажимом надела его обратно на мой безымянный палец.

— Ты не играешь, Андрей, — ее голос прозвучал твердо, прогоняя мои рефлексии. — Ты строишь. И они видят это. Если бы ты просто играл в местного царька, они бы тебя раздавили. Никто не дает чины и солдат тем, кто ничего не значит. Ты заставил их поверить в свое дело.

Я накрыл её теплую ладонь своей и кивнул. На следующий день я сел писать ответ. Строго, по существу, без лишних восторгов. Поблагодарил за доверие. Коротко, в цифрах расписал текущий моторесурс наших дизелей, метраж уложенной железной дороги на Тагил.

Через пару часов курьер умчал обратно, увозя мое послание в Петербург. Я долго стоял на крыльце, глядя, как пролетка растворяется в сизой таежной дымке. Мое прошлое — вой сирен скорой помощи, холодная пластиковая панель «ТРЭКОЛа» и бесконечная тундра двадцать первого века — сейчас казалось мне странным, иллюзорным сном. Сном, от которого я окончательно и безвозвратно проснулся под стук кувалд моего собственного завода.

Глава 10

Я возвращался домой, когда над прииском уже сгустились плотные, чернильные сумерки. Сапоги привычно вязли в липкой грязи, а в ушах всё ещё стоял гул станочного парка. Плечи ломило от усталости, пальцы, со въевшимся мазутом и металлической пылью, плохо слушались, но внутри горело тихое удовлетворение — новый редуктор встал как влитой. Я толкнул тяжелую дверь нашего дома, ожидая привычного запаха травяного чая и тепла натопленной печи, но вместо этого меня встретила странная, звенящая тишина.

В гостиной горела всего одна лампа, выкрученная на самый минимум. Аня сидела в кресле у окна, сжавшись в комок. Она даже не подняла головы, когда я вошел. Я сбросил промасленную куртку прямо на сундук и шагнул к ней, чувствуя, как внутри мгновенно натянулась тревожная струна.

— Ань? Ты чего в темноте? — я присел рядом на корточки, пытаясь заглянуть ей в лицо.

Она всхлипнула. Плечи её мелко задрожали, и этот звук ударил по мне сильнее, чем взрыв парового котла. Я коснулся её колен, и она внезапно разрыдалась — открыто, навзрыд, закрыв лицо ладонями. У меня внутри всё похолодело. Мозг, привыкший к четким алгоритмам скорой помощи, начал лихорадочно перебирать варианты: болезнь? Плохие новости из Петербурга? Кто-то обидел?

— Ну всё, всё, маленькая моя, — я осторожно обнял её, чувствуя, какая она сейчас хрупкая под тонкой тканью домашнего платья. — Рассказывай. Что случилось? Кто посмел?

— Андрей… я… — она задыхалась от слез, слова вылетали рваными клочьями. — Я не знала… я боялась, что ты… что сейчас не время. У нас ведь завод, Алтай, эти машины…

— О чем ты, Ань? Какое время? — я погладил её по волосам, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Андрей, я… в интересном положении, — выдохнула она, уткнувшись мне в плечо. — Уже четыре месяца. Я сначала думала — хворь какая, или от нервов. А теперь чувствую… Андрей, там внутри…

Она замолчала, судорожно выдохнув, и я замер. Мир вокруг на мгновение перестал существовать. Исчезли запахи солярки, шум прииска, политические интриги и чертежи дизелей. Остались только мы двое в полумраке комнаты. Четыре месяца. Мой мозг фельдшера мгновенно высчитал сроки, физиологию, риски. А потом пришло осознание — чистое, первобытное, сносящее все преграды.

— Анютка… — я отстранился, заставив её посмотреть мне в глаза. — Ты из-за этого плакала? Глупая ты моя девчонка. Ты серьезно думала, что я могу расстроиться?

— Я думала, это будет обузой для дела, — прошептала она, размазывая слезы по щекам. — Ты ведь так горишь всем этим…

— Да к черту дело, если в нем нет нас! — я подхватил её на руки, кружа по комнате. — У нас будет первенец! Ты понимаешь? Настоящий, маленький Воронов. Или Воронова. Моя ты радость…

Я целовал её мокрые глаза, щеки, лоб, чувствуя, как из горла вырывается дурацкий, почти истерический смех облегчения. Аня наконец улыбнулась сквозь слезы, несмело коснувшись моей щеки. В этот миг я был готов свернуть горы голыми руками, построить не просто завод, а целую империю, лишь бы им двоим было в ней тепло и безопасно.

Осень навалилась на Урал внезапно, окрасив тайгу в золото и медь. К октябрю Аня была уже на шестом месяце. Живот её заметно округлился, изменив походку — теперь она ходила плавно, чуть отклонившись назад, словно неся перед собой величайшее сокровище мира. Но характер моей жены оказался крепче демидовской стали.

— Анна Сергеевна, сядьте немедленно, — я в очередной раз ворвался в контору, обнаружив её у высокого стола с чертежами. — Лебедев сам разберется