Золотая лихорадка. Урал. 19 век. Книга 8 - Ник Тарасов

Мощности второго куба уже позволяли гнать по четыреста литров чистейшего керосина в неделю. Этого объема с лихвой хватало, чтобы заставить весь центр Екатеринбурга сиять по ночам. Но логистика съедала слишком много времени.

Я вызвал Северцева в контору. Химик вошел, потирая обожженные реактивами пальцы.

— Готовьте чертежи третьего куба, — распорядился я, свернув карту месторождений. — Промышленного масштаба. Втрое больше нынешнего. И ставить мы его будем не здесь, а прямо у нефтяных тепляков. Сократим транспортное плечо. Сюда повезем уже готовый дистиллят.

Северцев закивал, его глаза загорелись сумасшедшим научным азартом, и он тут же умчался прочь, бормоча под нос цифры давления и площади охлаждения.

Вечером в конторе стало тихо. За окном монотонно шумел дождь. Аня сидела в кресле напротив, подперев подбородок ладонью, и задумчиво смотрела на пляшущий язычок пламени в нашей эталонной настольной лампе. Блики играли на ее лице. Я откинулся на спинку стула, чувствуя приятную усталость в спине.

Глава 9

В середине августа жара стояла изнуряющая. Воздух в конторе загустел от запаха нагретой древесины и въевшейся в половицы солярки. Я сидел за столом, растирая влажный лоб, когда у дверей заскрипели колеса конной повозки. Курьер из Екатеринбурга вошел без стука, смахивая прилипшие ко лбу волосы. Он молча выложил передо мной плотный холщовый пакет со следами дорожной пыли. Сургучная печать почтовой станции крошилась по краям. Внутри обнаружились два листа недорогой сероватой бумаги. Почерк Ермолая — мелкий и убористый, экономящий каждую строчку — забегал перед глазами. Я пододвинул керосиновую лампу ближе, прищурился от яркого блика на стекле и начал вчитываться в донесение.

Первые же строки заставили меня удовлетворенно хмыкнуть. Экспедиция добралась до устья реки Ануй ровно за сорок два дня. Моя грубо набросанная по памяти карта сработала. Указанные перевалы и броды оказались именно там, где я их нарисовал углем на пергаменте. Они срезали приличный ломоть пути, сэкономив целую неделю ходу по сравнению с привычным трактом. В голове промелькнули бессонные ночи над теми чертежами, сомнения и попытки вспомнить точный рельеф Алтайских гор из прошлой жизни. Оказалось, память работает лучше любого топографического атласа. Мы победили пространство. Аня, сидевшая напротив за своими гроссбухами, оторвала взгляд от цифр и вопросительно приподняла бровь, услышав мое сдавленное хмыканье. Я лишь махнул рукой, продолжая жадно глотать текст.

Дальше Ермолай докладывал о технике. Паровые машины прошли свое первое боевое крещение. Колонна выдержала, хотя без потерь не обошлось. Два вездехода умудрились расколоть гусеничные звездочки о скрытые в траве валуны. Еще один паровик едва не пустил пузыри при форсировании ледяной горной речушки, завязнув в илистом дне. Я физически ощутил ту нервотрепку: маты механиков, ледяная вода по пояс, резкий лязг кувалд о шкворни. Но главное — они все дошли. Наш запас карданных валов, траков и литых звездочек, загруженный мною с параноидальным упрямством, спас кампанию. Без запчастей техника осталась бы гнить в буераках.

Лагерь они разбили точно в указанных координатах. Широкая пойма реки окаймлялась крутыми сопками с трех сторон, образуя естественную крепость. Рядом шумел чистый водоток, а по склонам громоздился отборный строевой лес. Читая скупые строки Ермолая о том, что место выглядит подозрительно уютным, я чувствовал гордость. Он писал: «Как будто вы, Андрей Петрович, лично тут вчера колышки вбивали». Я мысленно пожал руку этому сметливому лидеру. База для экспансии была заложена.

На середине первого листа тон письма резко менялся. Пошли цифры первых шурфовок. Парни заложили пробные ямы уже через неделю после прибытия. Результат ударил по нервам. Золото рассыпное, фракция крупная, примесей минимум. Содержание желтого металла на куб породы оказалось настолько диким, что Ермолай, судя по неровным буквам, писал этот абзац дрожащей рукой. «На Лисьем за месяц столько не намывали, сколько мы здесь подняли за одну седьмицу», — гласила строчка. Я сглотнул вязкую слюну. Это был джекпот. Настоящая золотая лихорадка, способная перекроить экономику целого региона.

За богатство всегда приходится платить. Ермолай сухо констатировал факты: местный контингент оказался далек от дружелюбия. Окрестности Ануя контролировала гремучая смесь из беглых каторжан, ушлых казахских перекупщиков и отчаянных нелегальных старателей. Появление в их глухих угодьях организованной колонны дымящих монстров было воспринято как вторжение на частную территорию. Закон тайги затрещал по швам.

Первая настоящая проба сил случилась на исходе третьих суток. Едва луна скрылась за рваными тучами, к лагерю из густого подлеска потянулись тени — около двух десятков человек, привыкших брать свое тихим ножом и внезапным наскоком. Местное ворье, промышлявшее на нелегальных приисках, решило, что столичные гости после долгого перехода свалятся в беспробудный сон как минимум на неделю. Ошиблись они фатально. Капитан Савинов не зря ел свой хлеб и не зря гонял горцев по кавказским кручам. Его егеря, распределенные по секретам, почуяли движение еще на дальних подступах, когда тени только начали отделяться от черноты леса.

Тишину разорвал сухой, хлесткий треск выстрелов. Савинов приказал бить поверх голов — не из жалости, а ради предельно внятного урока. Я читал эти строки, и в ноздри будто ударил резкий, кислый запах сгоревшего пороха, смешанный с ароматом сырой хвои. Визитеры растворились в темноте мгновенно, не решившись принять открытый бой против дисциплинированного строя. Капитан сработал ювелирно: ни капли лишней крови, но послание вышло доходчивым до звона в ушах.

Днем последовало продолжение банкета, уже вполне официальное. К лагерю, не таясь и нарочито громко хрустя валежником, вышел местный атаман. Вожак нелегалов, заросший седой щетиной детина с глазами, в которых плескалась мутная злоба пополам с жадностью. Его сопровождали хмурые бородачи, демонстративно поглаживавшие рукояти ножей. Атаман сразу пошел с козырей, требуя либо немедленного ухода «чужаков», либо выплаты жирной доли с каждого намытого золотника.

Ермолай в красках описал, как Савинов, не меняя своего привычно каменного выражения лица, медленно вынул из кожаного планшета мандат с личным вензелем великого князя. Он не стал спорить или угрожать, просто сунул бумагу под нос наглецу.

Эффект получился магическим. Лицо атамана, до этого пылавшее праведным гневом хозяина тайги, стремительно потеряло краски, став серым, как зола в костре. Отпечаток высшей государственной власти, подкрепленный мощью империи, подействовал на него продуктивнее пули в лоб. Понимая, что против такой бумаги ножи не помогут, вожак развернулся и ушел, коротко и зло бросив своим людям команду к отступлению.

Однако Ермолай в своем донесении не питал пустых иллюзий. В самом конце страницы, под кляксой от чернил, виднелась тревожная приписка: «Этот пес привык здесь все мерить живой кровью, а не гербовыми печатями. Он