Дух современности. Последние годы философии и начало нового Просвещения. 1948–1984 - Вольфрам Айленбергер

Райл иногда снисходил до более точного определения своей работы и подхода: по его убеждению, философствование было строго «деятельностью второго порядка» [181]. Таким образом, их настоящей областью познания были не реальность или сущность вещей, а порядок слов и понятий, которые люди используют, чтобы ориентироваться в общей для них языковой реальности [182].

Предметом такого философствования были уже не вопросы о природе добра и зла, Бога, свободы или бессмертия души или даже предполагаемой природе круга или лампы, а скорее компетентное описание правильного употребления слов и понятий, таких как «добро» или «зло», «свободный» или «несвободный», «душа» или «Бог», «дух» или «лампа», в рамках собственного языкового сообщества. Всякий, кто всерьез верил в возможность проникновения в сущность вещей посредством философствования, то есть занятия онтологией, а значит, и метафизикой, был в высшей степени лингвистически запутавшейся душой и нуждался в терапии. Заблудший в тумане собственных речей.

Как с философской точки зрения не существует сущности вещей, которую можно описать обозначающими ее словами, так и, по оксфордскому подходу, не существует никакой структуры или логической матрицы, лежащей под поверхностью обыденного использования языка, которую возможно обнаружить и выставить напоказ, – к чему стремились другие аналитические философы языка во главе с Бертраном Расселом или Готлобом Фреге.

Философствование оксфордских мыслителей, следующих лингвистическому методу, изначально не являлось деятельностью, сравнимой с эмпирическими естественными науками. Это объяснялось прежде всего тем, что база знаний, необходимая для философствования, всегда была слишком легко доступна. Прямо под носом, прямо на языке – в форме родного языка как средства мировоззрения, непревзойденного по точности и утонченности. Так что Райл, почти садистски карикатурно изображая Гуссерля, иногда называл свой метод «феноменологией». Только не в смысле сущностного взгляда на вещи, а в смысле использования языка, эти вещи обозначающего. Или еще проще – «логической географией».

Искушенным в философии начала 1950-х годов всё это напоминало позднего Витгенштейна времен «Философских исследований». Так оно и было. В отличие от Остина, который часто и с удовольствием критиковал так называемого Witters, Райл не скрывал глубокого влияния, которое на него оказали рукописи лекций и трудов Людвига Витгенштейна. Они распространялись в Англии с конца 30-х годов и теперь постепенно выходили в свет под эгидой фон Вригта и Энском (одной из четырех женщин-преподавателей в Оксфорде).

Дресс-код.

В своей статье 1954 года «Витгенштейн и философия» Фейерабенд уже установил связь между исследованиями Витгенштейна и оксфордской «логической географией» в смысле обыденного языка:

Это (в сочетании с поздней философией Витгенштейна) радикально меняет перспективу: изначально в философской традиции, в «Трактате», устная речь была несовершенным отражением мира идей: «Язык скрывает мысль». Требовался идеальный язык, задуманный как точное воспроизведение значений. Теперь становится очевидным, что мы можем говорить о значениях только постольку, поскольку знаки могут использоваться людьми для определенной цели <…> Одеяние языка – это уже сама мысль; ничто не скрыто – так можно было бы охарактеризовать эту новую позицию. Смысл определенных выражений, таким образом, становится чем-то, что «уже открыто и становится ясным благодаря упорядочиванию». В конце концов, понимание способа использования – это уже не вопрос анализа, а вопрос наблюдения или овладения практикой [183].

Райл высоко оценил статью Фейерабенда, упомянутую в статье Энском, назвав ее «полезным обзором». Так они узнали друг о друге. Прежде всего, Фейерабенд знал о монополии Райла и его соратников на институциональном уровне в Англии того времени. Он не раз отдавал им должное в период с 1957 по 1958 год: «Я посещал встречи Аристотелевского общества и видел там нескольких восходящих звезд. Меня поразило, насколько им не хватает тонкости в диалектике. Как-то раз за ужином меня посадили рядом с Райлом» [184].

Само по себе подарок. В чем бы ни обвиняли Райла, у него не было недостатка в остроумии. Не обделен он и философской проницательностью. Свободно владеющий французским и немецким языками, он единственный в Оксфорде конца 20-х активно изучал труды Гуссерля и Хайдеггера. В 1929 году Райл даже опубликовал рецензию на книгу Хайдеггера «Бытие и время» в журнале Mind. По его тогдашнему мнению, эта книга представляла собой «большой шаг вперед в применении феноменологического метода, хотя, должен сразу добавить, и шаг в направлении катастрофы»[185].

Бочонок с мартышками.

О чем говорили в тот вечер, неизвестно. Вряд ли кто-либо из них затронул тему неудачного поступления Фейерабенда в Оксфорд в 1954 году. Они также не упомянули о войне, произошедшей всего десять лет назад, в которой оба служили на противоположных сторонах. Известна лишь последующая оценка Райлом своего соседа по столу – австрийца: «Умник и бедокур – у него не голова, а бочонок с мартышками» [186].

Резкая критика Фейерабендом господствующих догм, включая оксфордские, не была секретом в профессиональной среде. Более того, в формате его «Важных статей» она была доступна всем. Особенно раздражал Фейерабенда в оксфордской фиксации на реальности обычного языка сопутствующий ей консерватизм, который исключал любые фундаментальные изменения в господствующем использовании языка путем философских вмешательств. Подобно тому как Венский кружок, во имя мифа о данном, пытался убедить себя в возможности провести четкую границу между чисто наблюдательными и чисто теоретическими утверждениями, и оксфордские философы обыденного языка полагали, что всегда существует четкая граница между так называемым повседневным и подлинно философским употреблением языка. И следовательно, между повседневно значимыми и метафизически бессмысленными способами говорения. Только так их цель – философски освобожденное, лучшее, более ясное, спокойное и прозрачное мировоззрение – обретала свой терапевтический смысл. Как Фейерабенд относился к этому разграничению?

Но тезис о резкой границе между философией и другими языковыми играми (новая форма тезиса о наличии резкой границы между естествознанием и метафизикой) просто не может быть поддержан, если, как советует Витгенштейн, обращать внимание на употребление и не поддаваться соблазну образа (функции философии): является ли атомная гипотеза метафизической или физической? Можно ли выделить момент, когда она трансформировалась из метафизической бессмыслицы и обрела физический смысл (из воздушного замка в компонент легитимной языковой игры)? [187]

Прежде всего, утверждал Фейерабенд, оксфордский идеал простого прояснения и описания уже устоявшихся форм речи противоречит сам себе, по крайней мере в одном важнейшем случае: в языковой игре философствования. Ведь, согласно оксфордскому убеждению, именно эта глубоко укорененная в культуре языковая игра должна заметно измениться. А именно – быть доведена до терапевтического саморазрешения!

Возникает и другой вопрос: что с философской и эпистемологической точки зрения отличает наш собственный обыденный язык от других языков, включая формальные, искусственные или еще не изобретенные? Помимо того, что он использовался и, следовательно, с особой тщательностью изучался в «Oxford Dictionary»[188]. И за исключением того, что в результате